Старик хотел поправить платье внучки в последний раз, но прикосновение открыло ему нечто неожиданное
— Не трогайте ее, — резко сказала Наталья, когда Иван Петрович сделал шаг к гробу. — Уже все поправили.
В зале прощания пахло воском, влажными цветами и дешевой полированной древесиной. От батареи под окном шел сухой жар, но Иван Петрович все равно мерз. Пальцы у него были синеватые, как будто он держал их в ледяной воде. На стуле рядом с ним лежала его старая кепка, которую он машинально сжимал, пока сидел, слушая приглушенные всхлипы, шорох венков и чужие осторожные слова.
В гробу лежала его внучка.
Так все говорили с самого утра.
«Наша Машенька», — повторяла Наталья, его невестка, тонким, надломленным голосом, но Иван Петрович видел, как она при этом смотрит не на лицо девочки, а на людей: кто пришел, кто не пришел, кто что принес, кто шепчется в углу. Его сын Дмитрий стоял у стены, неподвижный, с серым лицом, будто его вытянули изнутри. Он не плакал. Только сжимал телефон так, что костяшки на пальцах побелели.
Маша была маленькая, всего семь лет. Любила рисовать кривых котов, прятать конфеты под подушку и просить Ивана Петровича «говорить голосом медведя», когда он читал ей сказки. Она называла его «деда Ваня», хотя Наталья всякий раз морщилась:
— Надо говорить «дедушка». Что за деревенщина?
Иван Петрович тогда смеялся, гладил Машу по макушке и отвечал:
— Пусть зовет как хочет. Лишь бы звала.
Теперь она не звала.
На ней было голубое платьице с белым воротником. То самое, которое он подарил ей весной, когда забирал из поликлиники после простуды. Наталья тогда сказала, что платье простое, дешевое, «как из перехода», но Маша кружилась в нем по комнате и смеялась так звонко, что Иван Петрович потом всю ночь слышал этот смех в старой квартире.
Сейчас воротник съехал набок. Лента на рукаве была завязана неровно. Иван Петрович долго смотрел на этот узелок. Он не мог отвести глаз. Ему казалось: если поправит ленту, если аккуратно разгладит ткань, то хоть что-то сделает для Маши напоследок. Хоть какую-то дедовскую малость.
— Я только платьице, — хрипло сказал он.
Наталья шагнула между ним и гробом.
— Не надо. Вы и так достаточно сделали.
Слова ударили тихо, но точно. Несколько человек обернулись. Соседка с третьего этажа, тетя Валя, прикрыла рот платком. Дмитрий поднял глаза на жену, но ничего не сказал.
— Что это значит? — спросил Иван Петрович.
Наталья сглотнула. На ее лице было что-то похожее на слезы, но глаза оставались сухими и злыми.
— Ничего. Сейчас не время.
— Скажи, — прошептал он.
— Если бы вы не забрали ее в тот день из садика… — Наталья сжала губы. — Если бы не эти ваши пирожки, прогулки, качели, если бы вы не таскали ее за собой по дворам, она бы сейчас была жива.
В зале стало так тихо, что слышно было, как у двери щелкнул выключатель. Кто-то ахнул. Дмитрий дернулся.
— Наташа…
