Фермер купил старого пса из жалости, не подозревая, что тот приведёт его к странной находке в лесу

— Не сейчас, — прохрипел я, хватая его за ошейник. — Мы одни. Так мы только сами пропадем.

Мне стало страшно. Не так, как становится страшно от свежего следа крупного зверя. Это был другой страх — липкий, холодный, человеческий. Я вдруг понял, во что влез.

Семь лет назад всем дали бумагу с печатью. Несчастный случай. Точка. Для родителей это стало приговором, но они поверили. А что им оставалось? Когда официальные люди говорят уверенно, у горя уже не хватает сил спорить.

А теперь выходило, что все было ложью.

И если тот, кто ее похоронил, узнает обо мне, старом Семёныче с дальнего подворья, меня закопают рядом с этой курткой. И искать не станут.

Я сунул рюкзак под бушлат. Холодная мокрая ткань прижалась к груди.

— Домой, — приказал я. — Пошли!

Буран упирался. Он рычал в сторону чащи, будто видел там кого-то, скрытого от моих глаз. Мне пришлось навалиться всем весом и почти тащить его прочь.

Обратная дорога показалась бесконечной. Каждый куст казался засадой, каждый треск — чужим шагом. Я спотыкался о корни, задыхался, проклинал свои годы и больную спину. Когда мы выбрались к опушке, меня трясло так, будто я прошел не лес, а войну.

Дома я первым делом задернул шторы. Рюкзак спрятал в подпол, под мешки с картошкой, прикрыл старой мешковиной. Потом сел за стол и налил себе крепкого — не для пьянства, а чтобы сердце не выскочило из груди. Жгучая жидкость прошла по горлу, но теплее не стало.

Буран сидел у двери и не сводил с меня глаз. При свете дня я увидел в его взгляде не тоску. Укор.

Ты испугался. А он там.

— Не смотри так! — рявкнул я и ударил кулаком по столу. — Что мне делать? Пойти к местному полицейскому? Он первым меня высмеет. Скажет, сам подбросил. Или хуже — кому надо, сразу доложит.

Я замолчал.

Мне нужен был человек, который помнил то дело не по слухам. Человек, который своими ногами исходил тогда весь лес, а не ставил подпись в кабинете.

Имя всплыло само.

Степан Егорович Кленов.

Когда-то о нем говорили с уважением. Он руководил поисковым отрядом, знал лес лучше карт и людей видел насквозь. Семь лет назад он громче всех требовал не прекращать поиски Ильи. Утверждал, что мальчика не могли пропустить. Что след ведет не туда, куда всех упорно гонят.

Потом его убрали. Тихо, но жестко. Отправили на пенсию по здоровью, а на деле заткнули. Говорили, он запил и живет один в старом вагончике возле заброшенной лесопилки.

Я посмотрел на часы. День только перевалил за середину.

— Собирайся, Буран, — сказал я, доставая рюкзак из подпола. — Поедем к тому, кто, может, не назовет нас сумасшедшими.

Дорога к старой лесопилке была разбита грузовиками так, что мой пикап прыгал по ямам и грозил рассыпаться. Буран сидел тихо, только уши поворачивал на каждый звук. Вокруг тянулись вырубки — серые проплешины среди леса, с гниющими пнями и лужами.

Вагончик Кленова стоял у речки, на самом краю пустоши. Вид у него был жалкий: облупленная краска, бурьян у крыльца, куча пустых бутылок сбоку, из ржавой трубы тянулся тонкий дым.

Я заглушил мотор.

— Жди здесь, — сказал Бурану. — Если что — голос подашь.

Постучал я крепко. Дверь открылась не сразу. Сначала внутри что-то звякнуло, послышался кашель, шарканье. Потом на пороге появился хозяин.

Кленов сильно сдал. Я помнил его подтянутым, сухим, с прямой спиной и жестким взглядом. Теперь передо мной стоял худой старик в вытянутых штанах и старом свитере. От него пахло перегаром, табаком и несвежим бельем. Но глаза остались прежними — колючими, цепкими.

— Чего надо? — буркнул он. — Железо не сдаю. Выпивки нет.

— Я не за этим, Егорыч. Я Ланин. С дальнего подворья.

— Помню. И что? У меня спина, пенсия и плохой характер. Проваливай.

Он начал закрывать дверь. Я подставил сапог.

— Речь об Илье Сорокине.

Кленов замер. Пальцы на двери побелели. Он медленно поднял на меня глаза, и в них на мгновение вспыхнуло что-то страшное — боль, ярость и надежда, которую он сам себе запретил.

— Пил, что ли, Семёныч? — прохрипел он. — Мальчик мертв. Семь лет уже.

— А если нет?

Я развернул пакет и достал рюкзак.

Кленов смотрел на синюю грязную ткань так, будто перед ним лежал не предмет, а призрак. Кадык у него дернулся. Он протянул руку, коснулся молнии, потом резко выхватил рюкзак, отступил внутрь и махнул мне.

— Заходи. Быстро.

В вагончике пахло сыростью, табаком и отчаянием. На столе лежала клеенка с прожженными пятнами, стояла банка соленых огурцов и недопитая бутылка. Кленов бросил рюкзак под лампу и склонился над ним, как врач над раненым.

Он долго молчал. Перебирал лямки, осматривал карманы, трогал выцветший рисунок.

— Это его, — наконец сказал он. Голос у него дрогнул. — Мать описывала. Синий. Рисунок на кармане. Я помню каждую вещь из списка. Где нашел?

— Пес привел.

— Какой еще пес?