Девочка тайно навещала могилу матери, и однажды её одиночество нарушило неожиданное прикосновение

Девочка приходила к маме на кладбище каждую неделю.

Одна.

Всегда одна.

Она шла по узкой дорожке между оградками, держа в одной руке пакет с тряпкой, маленькой бутылкой воды и щёткой, а в другой — цветы. Иногда это были скромные хризантемы из киоска у остановки, иногда веточки сирени, если весна была тёплой и соседка тётя Галя разрешала нарвать у подъезда. Зимой она приносила искусственные гвоздики, потому что живые замерзали и становились похожими на мокрую бумагу.

Ей было двенадцать.

Звали её Аня.

Она никогда не плакала громко. Только садилась на корточки у серого камня, проводила пальцами по маминому имени и тихо всхлипывала, будто боялась потревожить тех, кто спал вокруг. Потом доставала из пакета старую кухонную губку, вытирала пыль, убирала сухие листья, поправляла цветы в вазочке и садилась рядом на низкую скамейку.

— Мам, я опять пришла, — шептала она. — Я сегодня контрольную по математике написала. Кажется, плохо. Там было про дроби, а я всё перепутала.

Ветер шуршал в деревьях, где-то щёлкала калитка, каркала ворона. Иногда мимо проходили чужие люди, но редко кто смотрел на худую девочку в короткой куртке и старой вязаной шапке. На кладбище каждый был занят своим горем.

Аня рассказывала маме всё. Про школу. Про то, как отчим Виктор снова накричал из-за немытой кружки. Про то, как бабушка по папиной линии прислала ей на день рождения пятьсот рублей, но Виктор сказал, что деньги нужны «на продукты», и забрал. Про то, что у неё порвались кроссовки, а ходить в них всё равно надо, потому что новые никто покупать не собирается.

Она не говорила только одного: что иногда ей страшно возвращаться домой.

Домом теперь называлась двухкомнатная квартира на пятом этаже старого дома, где пахло сыростью в подъезде, жареным луком у соседей и дешёвым табаком от Викторовой куртки. Когда мама была жива, там пахло иначе — чистым бельём, яблочным пирогом и её кремом для рук. Мама всегда мазала руки перед сном и потом гладила Аню по волосам. От этих прикосновений даже самая плохая ночь становилась тёплой.

После маминой смерти в квартире всё изменилось быстро и как-то грубо. Сначала Виктор плакал у гроба, держался за косяк дверей и повторял: «Марина, как же мы теперь». Люди ему сочувствовали. Соседки шептались, что он, конечно, человек непростой, но горе у всех своё.

Потом прошёл месяц.

Потом сорок дней…