Фермер купил старого пса из жалости, не подозревая, что тот приведёт его к странной находке в лесу

— Купил вчера на рынке старого кобеля. Его собирались убить. А утром он убежал в лес и выкопал это у старого выворотня. Возле распадка.

Кленов медленно поднял голову.

— Покажи собаку.

Мы вышли. Я открыл дверцу пикапа. Буран лежал, положив морду на лапы. Но стоило двери скрипнуть, он мгновенно поднялся и посмотрел на Кленова.

Старый поисковик подошел ближе, прищурился. Потом тихо, особым образом свистнул.

Буран выпрямился. Лапы поставил ровно, голову поднял, коротко гавкнул — четко, будто отвечал на команду.

Лицо Кленова изменилось. С него словно слетела пьяная маска.

— Не может быть, — прошептал он. — Гром?

Пес тихо заскулил и лизнул протянутую ладонь.

Кленов повернулся ко мне. В глазах у него стояли слезы.

— Ты назвал его Бураном? Семёныч, это Гром. Лучший поисковый пес нашего отряда. Он пропал за три дня до закрытия поисков. Его проводник тогда сказал, будто пес ушел за зверем и погиб в болоте. Мы его оплакали.

Он провел пальцами по старому шраму на ухе собаки.

— Вот. Видишь? След от кабаньего клыка. Это он. Господи, это он.

Кленов вдруг расправил плечи. Передо мной больше не было спившегося старика. Стоял прежний поисковик — жесткий, собранный, с лицом человека, которому вернули цель.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Если Гром жив, значит, он не пропал сам. Его увели. Или спрятали. И если он вывел тебя к рюкзаку, значит, он помнит след. Там может быть мальчик. Или то, что от него осталось.

— Ты думаешь…

— Я не думаю. Я знаю. Семь лет назад мне не дали дойти до распадка. Местный начальник полиции лично пригрозил мне делом, если я туда сунусь. Сказали — опасная зона, обвалы, ямы. А я чувствовал: нас уводят.

Он метнулся в вагончик и через минуту вышел уже в старой камуфляжной куртке. Куртка была ему тесна, но сидела на нем так, будто ждала своего часа. В руках у него была потрепанная карта и охотничий нож.

— Заводи машину, Семёныч. Возвращаемся. Если мальчика все эти годы кто-то скрывал, этот кто-то нас живыми отпускать не станет.

Обратно мы ехали молча. Небо потемнело, пошел мелкий холодный дождь. Буран сидел между нами, положив голову на колени Кленову, а тот гладил его жесткую шерсть и смотрел перед собой невидящими глазами.

Я чувствовал, как вокруг сгущается не только вечер. Мы ехали не просто в лес. Мы ехали в прошлое, которое слишком долго делало вид, что умерло.

— Егорыч, — спросил я, не отрываясь от грязной дороги, — кто тогда в поисках был? Кроме спасателей и полиции.

— Много кто, — мрачно ответил он. — Но была одна компания. Называли себя лесными добровольцами. Мутные ребята. Старшим у них был Кирилл Долгов. Скользкий тип. Вроде помогал, а сам все время уводил группы в сторону. Сейчас в местное собрание лезет. Лесной бизнес, охрана, связи.

— Долгов? Это у него база за распадком?

— У него. И если Гром поведет нас туда, дробью для птицы не обойдемся.

К моему дому мы подъехали уже в сумерках. Лес стоял черной стеной. Буран вдруг зарычал, глядя в окно.

— Тихо, — шепнул Кленов.

У поворота на мое подворье стоял темный внедорожник без огней. Просто стоял, будто следил пустыми глазами фар. Когда мы поравнялись, двигатель ожил, и машина медленно укатила в темноту, так и не включив света.

— Заметили нас, — сказал Кленов. — Назад дороги нет, Семёныч. Доставай оружие. Ночь будет тяжелая.

Сон не пришел. Мы занавесили окна одеялами, чтобы снаружи не было видно света, и сидели на кухне над картой. Лампа коптила, печка гудела, чай в кружках чернел, как деготь.

Кленов постарел за вечер еще сильнее. То возбуждение, которое держало его у вагончика, уходило, оставляя похмелье, слабость и усталость. Но взгляд его оставался ясным. Пальцем с желтым от табака ногтем он водил по карте.

— Вот распадок. Официально — опасная природная зона. Обвалы, провалы, болотный газ. На бумаге красиво. А на деле там теперь частная территория. Шлагбаумы, охрана, камеры. Лес взят в долгую аренду. У Долгова раньше там была охотничья избушка. Теперь, говорят, целый закрытый комплекс.

Я подбросил в печь полено. Огонь зашумел, съедая сухое дерево. Этот домашний звук почему-то только усиливал страх. Вчера моя жизнь была простой: куры, огород, печь, редкие поездки за покупками. А теперь мы, два старика — один списанный, другой никому не нужный, — собирались лезть в пасть к зверю, который опаснее любого лесного хищника.

— Ты уверен, что он туда поведет? — спросил я.

Буран, услышав свое новое имя или старое, на которое теперь тоже отзывался, поднял голову. Он лежал у двери, будто нес караул.

— Гром не ошибался, — сказал Кленов. — Знаешь, где тогда остановились собаки? У ручья перед распадком. Крутились, чихали, сбивались. Будто землю чем-то посыпали. Долгов тогда орал громче всех: «Там опасно, людей не поведу». Полицейские его поддержали. А я… я слабину дал. То ли поверил, то ли испугался за ребят.

Он сжал кулак.

— Семь лет я это в себе топил. И не утопил. Если мальчик там — живой или мертвый, — я должен узнать.

Мы стали собираться. Я снял с чердака старый брезентовый рюкзак, пахнущий пылью, грибами и прошлыми походами. Складывали молча: спички в пакете, соль, нож, веревку, фонарь, батарейки. Я завернул хлеб, сало, вареную картошку.

— Оружие бери, — сказал Кленов. — И патроны посерьезнее.

Я достал из сейфа тяжелые патроны.

— Думаешь, стрелять придется?