Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села
Есть в местном деревенском языке слова, которых нет ни в одном словаре и которые передаются только устно, от старого к молодому, от бабки к внучке, от деда к сыну. Эти слова не про быт, не про погоду, не про урожай. Они про то, что живёт рядом с людьми, но людям не принадлежит.
Они про силу, которую нельзя потрогать, но которую чувствуешь всем телом, когда входишь в старый дом, где давно никто не живёт. Или когда стоишь ночью на перекрёстке и понимаешь, что воздух вокруг тебя стал гуще. Деревенские не боялись этих вещей.
Они жили с ними, как живут с рекой, с лесом, с ветром, принимая их существование как данность. Но говорить о них вслух не любили, потому что слово, сказанное вслух, имеет вес. Оно может нарушить равновесие, которое держится на молчании.
Дед Парамон Жигулёв нарушил это молчание декабрьским вечером, когда за окном выла метель. В печке трещали берёзовые поленья, и керосиновая лампа бросала оранжевые тени на бревенчатые стены его коморки. Варвара пришла к нему после уроков, принесла кусок хлеба и луковицу.
Они сидели за маленьким столом, ели, пили морковный чай. Парамон рассказывал, потому что понял, что дальше молчать нельзя. «Моя бабка, — говорил он, подливая кипяток в кружку, — Евдокия Парфёновна была из тех, кто знал».
«Не ведьма, упаси Бог, не колдунья, а просто женщина, которая видела больше других. Она говорила, что у каждого мёртвого есть дорога. Умер человек, душа его встаёт и идёт по этой дороге, а на конце дороги стоят те, кто его помнит».
«Мать, отец, жена, друг, неважно кто. Они стоят и ждут. И когда душа доходит до них, они берут её за руку и уводят дальше, туда, куда живым ходить не положено».
Парамон помолчал, поковырял хлебную корку. «А вот если помнить некому, если у мёртвого нет ни матери, ни отца, ни жены, ни друга, ни даже соседа, который бы вспомнил его имя, тогда душа выходит на дорогу, а дорога пустая. Никто не ждёт, некуда идти».
«И душа стоит и стоит, и ждёт, и не может уйти, потому что уходить некому». Варвара слушала, обхватив кружку обеими руками. «Когда таких душ одна-две, они стоят каждая сама по себе».
«Одинокие, потерянные. Но когда их много, когда в одном месте набирается десять, двадцать, тридцать непомянутых душ, они начинают тянуться друг к другу, потому что одиночество невыносимо, даже для мёртвых. Они сбиваются вместе, как дети в холодной комнате, жмутся друг к другу, чтобы согреться».
«И из этого, из их общего одиночества, из их общей тоски по теплу и памяти, рождается поминальщик». Парамон посмотрел на Варвару своими выцветшими глазами. «Он не дух, не призрак, не чёрт».
«Он — это они все, все те, кого некому вспомнить. Они не ушли, не остались, они стали чем-то новым, одним существом из многих одиночеств. И это существо делает единственное, что может — ухаживает за могилами тех, из кого состоит, потому что, если не оно, то кто?»
Варвара спросила тихо: «А Раиса Семёновна, она тоже в нём?» Парамон покачал головой: «Нет. Раису Семёновну помнят, бабы деревенские помнят, я помню, ты теперь знаешь».
«У неё есть те, кто стоит на конце дороги. Она ушла, а дети нет, детей забыли». Он допил чай, перевернул кружку вверх дном, как делают в деревнях, когда хотят показать, что больше не будут пить.
«Бабка моя говорила ещё одну вещь. Она говорила, что поминальщик, он не вечный. Он существует, пока существует забвение».
«Пока есть хоть один мёртвый, которого никто не помнит, поминальщик будет приходить. Но если люди вспомнят, если назовут имена, если помянут как положено, с добрым словом, с хлебом, со свечой, тогда каждая душа внутри него услышит своё имя. Увидит того, кто помнит, и сможет уйти по дороге».
«И когда уйдёт последняя, поминальщику больше незачем будет существовать. Он растворится, как утренний туман, потому что он и есть это забвение, только принявшее форму». Варвара долго молчала.
«Значит, если мы помянем этих детей, произнесём их имена, поставим таблички на кресты, приведём людей на кладбище, он исчезнет?» Парамон кивнул. «Должен, так бабка говорила».
«Но я не проверял и не хочу проверять. Потому что, Варвара Ильинична, я старый человек, и мне поминальщик не мешает. Он тихий, мирный, делает своё дело, зачем его трогать?»..
