Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села

Существо стояло неподвижно и смотрело на неё. Лоскуты мешковины на его фигуре перестали шевелиться, как будто даже они прислушивались. И Варваре показалось, хотя потом она никогда не была в этом уверена, что фигура стала чуть выше.

Ненамного, на сантиметр, на два. Как будто существо выпрямилось, как будто что-то внутри него расправилось: то, что было скомкано и сжато так долго, что забыло, каково это — быть прямым. Они стояли так друг напротив друга, разделённые двадцатью шагами кладбищенской земли — учительница и существо.

Молодая женщина и коллективная тень двадцати трёх забытых детей. И ни одна из сторон не двигалась, потому что этот момент был слишком хрупким для движения, как первый лёд на луже, который трескается от дыхания. Потом существо сделало шаг.

Один маленький шаг в сторону Варвары. Остановилось, будто спрашивая разрешения. Варвара не шевельнулась, не отступила.

Существо сделало ещё шаг, и ещё. Оно шло медленно, осторожно, как ходят дети, когда боятся, что их прогонят. И с каждым шагом Варвара видела его всё отчётливее.

Вблизи, на расстоянии вытянутой руки, оно выглядело иначе, чем издалека. Мешковина, из которой складывалась его фигура, была неоднородной. В ней можно было различить лоскуты разного цвета и фактуры.

Это были кусочек детской рубашки в полоску, обрывок байкового одеяла, клочок грубой холстины. Какие-то тесёмки, верёвочки, нитки. Как будто существо было сшито из одежды тех, кого оно вмещало.

Как будто каждый ребёнок оставил в нём кусочек себя. Буквально, материально: прядку ткани, которая была последним, что касалось его тела перед тем, как его опустили в землю. И глаза.

Вблизи глаза были не пятнами, а двумя неглубокими впадинами, в которых тлел тусклый янтарный свет. В этом свете, если смотреть долго, не моргая, можно было увидеть движение, мелькание. Как будто за этими двумя огоньками сменялись лица.

Они сменялись быстро, одно за другим. Это были детские лица, размытые, нечёткие, но живые. Или неживые, но бывшие когда-то живыми.

Варвара протянула руку. Медленно, ладонью вверх, как протягивают руку бродячей собаке, которую приручают. Не для того, чтобы схватить, а чтобы показать: «Я не причиню зла. Я здесь. И я не ухожу».

Существо склонило свой бугор головы набок, как делают дети, когда чего-то не понимают. Потом одна из его тряпичных рук поднялась и коснулась ладони Варвары. Прикосновение было еле ощутимым, как если бы на кожу легла паутина или тёплый выдох.

Ни веса, ни давления. Только тепло, неожиданное, потому что существо выглядело холодным, мёртвым. А на деле было тёплым, как детская рука, вынутая из-под одеяла.

Они стояли так, может, минуту, может, пять. Потом существо убрало руку, отступило на шаг и повернулось к могилам. Постояло, будто прощаясь, и начало растворяться.

Не уходить, не убегать, а именно растворяться. Его контуры становились прозрачными, мешковина будто истончалась, свет в глазах тускнел. Через несколько секунд на месте существа осталось только лёгкое колебание воздуха, как марево над горячей землёй летом, хотя на дворе стоял ноябрь.

Варвара опустила руку. Пальцы, которых коснулось существо, покалывало, как после долгого нахождения на холоде. Она поднесла ладонь к лицу и посмотрела.

На коже ничего не было: ни следа, ни пятна. Осталось только ощущение тепла, которое медленно угасало, как угасает свеча. Она собрала одеяло, термос, подняла с земли кружку и пошла домой.

Шла медленно, не оглядываясь. В голове было пусто и ясно, как бывает после долгого плача, когда слёзы кончились и осталось только спокойствие, измождённое, но настоящее. У крыльца школы она остановилась и сказала в темноту.

«Я вернусь. Каждую ночь, если надо. Пока не сделаю то, что нужно». Никто не ответил, но Варвара и не ждала ответа. Она знала, что её слышат…