Как попытка богача купить себе жену на год обернулась главным потрясением в его жизни
Аня помолчала секунду.
Потом взяла руку Антонины Васильевны и аккуратно положила ее к себе на живот, туда, где уже было заметно, совсем чуть-чуть, едва-едва. Старуха замерла. Потом закрыла глаза.
Губы ее сжались, но не от горя, а от того, что чувство слишком большое и не помещается в лицо. «Господи», – прошептала она. «Господи».
Максим стоял в стороне и смотрел на них. Рядом с ним возник Дмитрий, незаметно, как умел иногда, когда хотел. «Ты не жалеешь?» – спросил он тихо.
«Ни о чем». Максим молчал несколько секунд. «О листовке жалею», – сказал он наконец.
«О какой листовке?» «Я убрал ее в карман в тот день в парке. Потом куда-то делась».
Дмитрий посмотрел на него. «Надо было сохранить». «Надо было», – согласился Максим.
Антонина Васильевна Черняева умерла в конце октября, тихо, во сне, в своем доме в тихом лесном пригороде. Галя позвонила рано утром. Максим взял трубку, выслушал, сел на край кровати.
Аня проснулась от того, что он сел. Посмотрела на него. Все поняла без слов.
Она просто придвинулась ближе и взяла его руку. Не говорила ничего. Не утешала словами.
Просто была рядом, тепло, твердо, настоящее. Он сидел и держал ее руку и думал о том, что бабушка успела. Успела увидеть свадьбу.
Успела почувствовать маленький живот под ладонью. Успела сказать все, что хотела сказать. Она ушла спокойно.
Дочь родилась в феврале, в самый обычный февральский день, без особых примет, в роддоме на юго-западе. Роды были долгими, Максим провел в коридоре четыре часа и за это время выпил шесть стаканов воды из кулера и ни разу не сел. Просто ходил туда-обратно, и дежурная медсестра уже смотрела на него с сочувствием.
Когда вышла врач и сказала «все хорошо, девочка», он остановился посреди коридора и не сразу нашелся, что сказать. «Можно к ней?» – спросил он наконец. «Через двадцать минут».
Двадцать минут были самыми длинными в его жизни. Аня лежала уставшая, по-настоящему уставшая, без всякой попытки держать лицо и улыбалась. Он видел ее улыбки, разные за эти месяцы, осторожные, короткие, тщательно дозированные.
Это была другая. Открытая, без защиты, на все лицо. «Иди сюда», – сказала она.
Ему дали подержать дочь. Он взял неловко, боясь, маленькая, красная, сморщенная, абсолютно живая. Дочь поморщилась, потом успокоилась.
«Привет», – сказал он ей тихо. «Я твой папа». Аня смотрела на него.
В ее глазах было что-то такое, чему он не знал точного названия, но чувствовал, что именно ради этого взгляда стоило пройти весь этот путь. От скамейки в городском парке, от листовок на скидке на пиццу, от неловкого предложения незнакомой девушке, через договоры и тесты в мусорных ведрах, через ночь с вином и утро молчания, через поля в пригороде и белые пионы. Сюда.
В этот февральский день. В эту маленькую комнату. Позвонил Дмитрий, должно быть, ждал новостей.
«Ну?» – спросил он с порога голоса. «Девочка», – сказал Максим.
Дмитрий на другом конце что-то говорил, громко и радостно, но Максим уже почти не слышал. Смотрел на дочь в своих руках. «Как назовете?» – спросил Дмитрий.
Максим посмотрел на Аню. Она чуть приподняла бровь. «Твоя очередь, мол.
Антонина», – сказал Максим. Аня помолчала секунду. Потом кивнула.
Медленно. И глаза у нее блестели. «Тоня», – сказала она тихо, как будто пробуя имя на звук.
Хорошо. За окном был февраль. Серый.
Городской. Но в палате было светло. И где-то Максим не мог объяснить это рационально, но чувствовал отчетливо.
Где-то очень близко была Антонина Васильевна. Маленькая, несгибаемая, с живыми серыми глазами. Которая смотрела на новорожденную девочку и шептала то, что шептала всегда тем, кто умел слышать.
«Ты не брошенная. Ты припрятанная для чего-то большого».
