Как попытка свекрови указать мне на дверь обернулась главным позором в жизни её сына

Галина Петровна даже не соизволила повернуть голову в сторону вошедших. Она невозмутимо откусила половину конфеты.

— А потому что совершенно нечего всяких уличных голодранцев и хулиганов в приличный дом водить, — заявила она с набитым ртом. — Орали тут как дикари, прыгали до потолка, пыль поднимали. У меня от их воплей жуткая мигрень началась, сердце прихватило. Я этому оборванцу совершенно вежливо, культурно сказала пойти вон, уйти домой, а он ещё имел наглость со мной, со взрослым человеком, пререкаться. Весь в дружка своего невоспитанного пошёл. Яблоко от яблони.

— Мама, они же просто играли в игру! Это же их законный выходной день! Они подростки! — Сергей попытался возмутиться поведением матери, но его голос по привычке звучал слабо, неуверенно, без должной твёрдости.

— Играть, сыночек, надо в тихие развивающие игры. В шахматы, в шашки, книжки умные в тишине читать. А эти ваши стрелялки — это чистая бесовщина, отупение мозгов, — она презрительно указала толстым, унизанным золотыми кольцами пальцем на погасший, чёрный экран телевизора. — Кстати, эту их адскую машинку, приставку эту, я надёжно спрятала. Можете даже не искать, всё равно не найдёте. Пусть лучше идёт за стол и параграфы по истории читает, пользы больше будет.

Именно в этот напряжённый момент скрипнула дверь, и из ванной комнаты медленно, словно зомби, вышел Денис. Глаза у мальчика были красные, опухшие от сдерживаемых злых слёз. Его руки заметно тряслись. В этих трясущихся руках он бережно, как мёртвую птицу, держал толстый чёрный провод от геймпада. Провод был грубо, неровно перерезан ровно пополам.

— Она взяла кухонные ножницы для разделки птицы… — срывающимся, мёртвым шёпотом произнёс Денис, поднимая и показывая изуродованный провод шокированным родителям. — Она молча подошла сзади… и с усилием несколько раз щёлкнула ножницами, перекусывая толстый провод прямо у меня в руках, пока я сидел и играл. Сказала, что слова до нас не доходят, так что так до меня быстрее дойдёт суть.

В комнате мгновенно повисла тяжёлая, густая, по-настоящему гробовая тишина, прерываемая лишь бормотанием актёров из сериала. Сергей расширенными глазами смотрел на перерезанный пополам дорогой провод, затем медленно, словно не веря, перевёл взгляд на невозмутимое лицо родной матери.

— Мам… ну ты что творишь-то? Это же… это же огромных денег стоит. Это качественная техника. Зачем же было имущество портить так варварски?

— Деньги — это пустой тлен! Бумажки! — торжественно, с пафосом религиозного фанатика провозгласила Галина Петровна, гордо вскинув подбородок. — Я, дураки вы слепые, душу его бессмертную от деградации спасаю! Вы мне ещё потом, спустя годы, в ноги кланяться будете и спасибо скажете за науку! Я здесь самая старшая, я долгую и трудную жизнь прожила, я лучше вас всех вместе взятых знаю, что для ребёнка полезно! И зарубите себе на носу: пока я живу в этом доме, здесь будет железная дисциплина и мой порядок!

Алина, не проронив ни звука, медленно, словно хищник перед прыжком, подошла к своему плачущему сыну. Она мягко забрала из его дрожащих пальцев испорченный кусок пластика и провода, но сразу же вернула ему обратно, крепко сжав его руку своей. Затем она медленно повернулась к свекрови. Вся её былая мягкость, уступчивость и страх скандала испарились. Её голос больше не дрожал. Он был абсолютно спокоен, ровен и от этого по-настоящему страшен.

— Сергей, — произнесла она чётко, громко и ясно, даже не удостоив мужа взглядом. — Иди в комнату и собирай мамины вещи.

— Что? Чего-чего? — Галина Петровна поперхнулась недожёванной конфетой и закашлялась. — Ты что это сейчас сказала, дрянь? Повтори!

— Алина, подожди, давай не пороть горячку… — испуганно забормотал Сергей, поднимая руки в примирительном жесте.

— Я сказала предельно ясно и по-русски: иди и собирай её баулы. Прямо сейчас, сию же секунду. Галина Петровна немедленно уезжает из моего дома. Навсегда.

— Да как ты смеешь, нахалка беспризорная?! — взревела свекровь, грузно вскакивая с мягкого кресла. Задетая её локтем фарфоровая чашка покачнулась, упала, и горячий сладкий чай тёмным, уродливым пятном растёкся по светлому пушистому ковру. — Ты кого это, пигалица, на улицу выгонять вздумала?! Из законного дома моего родного сына?!