Три ночи подряд волчица приходила к одной могиле, и лесник решил узнать причину её странного поведения.

На третью ночь после похорон волчица опять вышла к старому кладбищу. Она двигалась низко, почти стелясь по мокрой траве, а у свежей могилы сразу легла грудью в размятую глину и принялась рвать её передними лапами. Не возле соседних крестов, не там, где ограда давно перекосилась от корней, не у лесной тропы, куда зверя мог бы привести случайный запах. Она пришла ровно к тому холму, где ещё не осели венки, где земля темнела тяжёлой сыростью, а на деревянном кресте висел платок, набухший от ночного тумана.

Данило заметил её от самой калитки. Сначала силуэт в темноте показался ему дворовой собакой: серая спина, проваленные бока, опущенная морда, резкие удары лап. Но зверь поднял голову, и в косой полосе фонаря вспыхнули жёлтые глаза. В них не было ни бешенства, ни простого испуга. Было другое — упрямое, тяжёлое, почти отчаянное.

Она не копала середину холма, как сделал бы зверь, привлечённый падалью. Не тянула зубами траурные ленты, не рыскала по венкам, не металась вокруг могилы в поисках удобного места. Волчица била в один и тот же край, ближе к старой лиственнице. Несколько раз она резко замирала, прижимала ухо к земле и слушала так напряжённо, будто под ней кто-то подавал знак. Потом снова начинала рыть. На передних лапах шерсть была содрана до тёмных пятен, в глине оставались кровавые разводы.

Данило стоял неподвижно. Злость поднималась в нём медленно, тяжело, будто изнутри наливали горячий свинец. В этой земле лежала его мать. Три дня назад её опустили сюда, на самый край кладбища, туда, где она сама просила. Не возле церкви, не среди старых семейных оград, а у леса, под лиственницей, откуда виднелась чёрная полоса деревьев и бледный просвет над болотом.

Тогда Данило счёл это место плохим. Слишком близко к звериным тропам, слишком сыро, слишком открыто ветру. Он хотел спорить, убеждать, переносить разговор на потом, но мать только устало улыбнулась и сказала, что там ветер звучит иначе, а она слышала его всю жизнь. После этих слов спорить стало невозможно. Теперь тот самый край могилы рвала волчица, и каждый удар её лапы отзывался у него под рёбрами.

Черенок лопаты он сжал так, что старая заноза впилась в ладонь. Ружьё тоже взял из дома, но оставил у калитки, прислонив к покосившемуся штакетнику. Позже он сам не смог бы толком объяснить почему. Может, потому что идти к материнской могиле с оружием казалось чем-то грязным. Может, потому что внутри ещё оставалась странная уверенность: волк не станет приходить к свежей человеческой земле просто ради мёртвого тела. А может, потому что за эти две ночи его уже успели накормить такими рассказами, что чужим словам он перестал верить.

В первую ночь волчицу увидел кладбищенский сторож Панасович. С утра он пришёл в контору лесной службы, бледный, злой, с дрожащими руками, и рассказал леснику, что ночью у новой могилы кто-то рычал и разгребал землю. Во вторую ночь серую тень заметила Орыся из крайнего дома. Она долго крестилась у калитки и шептала, что это дурная примета, а зверя надо убить до рассвета, пока беда не расползлась по посёлку.

К обеду уже почти все знали, что волчица ходит именно к могиле Ганны Петровны. Одни уверяли, будто зверь чует смерть лучше человека. Другие говорили, что в лесу стало голодно. Третьи вспоминали, что у самой кромки кладбища хоронить нельзя. Данило слушал это молча. Днём он приходил сюда сам, обходил холм, приседал, всматривался в землю и видел не разорённую могилу, а неглубокие царапины сбоку, будто кто-то отчаянно пытался добраться не до покойницы, а к чему-то под краем.

Страннее всего были следы. Они шли только с одной стороны. Волчица не кружила, не обнюхивала весь холм, не пробовала землю в разных местах. Она знала точку. И эта уверенность раздражала его сильнее самого копания.

Сейчас, увидев зверя в третий раз, он уже не мог просто ждать утра. Он шагнул с тропы на мокрую траву и крикнул хрипло:

— Прочь!

Волчица вскинула голову. Свет фонаря ударил ей прямо в глаза. Она не оскалилась и не бросилась в сторону леса. Только отступила на пару шагов, тяжело переставляя лапы, а потом снова повернулась к земле. Данило почувствовал, как холод пробежал вдоль позвоночника. Зверь не боялся его так, как должен был бояться…