Молодой парень снял комнату у одинокого слесаря, и соседи долго не понимали, что на самом деле происходит в доме

Дверь вздрогнула от такого удара, что чашка на кухонном столе подпрыгнула и расплескала остывший чай. Артем стоял посреди коридора босиком, в чужой растянутой футболке, и никак не мог понять, почему за дверью сразу несколько голосов кричат его имя так, будто он украл у всего дома последнюю совесть. Николай, еще минуту назад державший его за плечи, побледнел и машинально прикрыл Артема собой.

— Открывай, Савчук! — визжала Оксана Бойко из квартиры напротив. — Мы все видели! Весь подъезд видел! Ты хоть понимаешь, кого к себе пустил? Бедный студент, говорили мы, помочь надо, а вы тут такое устроили!

Слова били не хуже кулаков. Артем услышал за дверью тяжелое дыхание Зинаиды Павловны, шарканье тапок, чей-то шепот: «Полицию надо, участкового». Телефон Николая завибрировал на тумбочке, потом еще раз, потом пошел длинной дрожью, будто внутри него тряслись мелкие камни. На экране вспыхнуло название домового чата и первые строки: «Срочно всем посмотреть, что творится в третьем подъезде».

Николай не сразу взял телефон. Его широкие рабочие пальцы, привыкшие к разводным ключам и ржавым гайкам, вдруг стали беспомощными. Он смахнул уведомление, потом вернул, нажал не туда, выругался глухо. Артем шагнул назад, ударился лопатками о стену и почувствовал, как стыд горячей волной поднимается к горлу. Стыд был не за любовь. Стыд был за то, что чужие люди успели туда, где их не должно было быть.

Видео было снято из лестничного окна между этажами, через темный двор, с сильным приближением. В нем дрожала занавеска, белела кухонная лампа, а потом были они: Николай, прижавший Артема к себе, ладонь на затылке, лицо, уткнувшееся в его висок, и поцелуй, тихий, долгий, растерянно счастливый. В первые секунды записи кто-то шептал за кадром: «Тише, сейчас, пусть только отвернется». И в этот миг Артем понял, что они перестали быть дома…