Подняв беременную со дна живой, водолазы не могли понять, как она выжила. А выслушав её рассказ — отказались нырять снова

Беременная женщина очнулась уже на берегу, среди голосов, кислородной маски и запаха мокрой резины. Она долго не могла сфокусировать взгляд, а потом вдруг вцепилась пальцами в руку фельдшера и произнесла так ясно, что все вокруг замерли:

— Там, внизу, кто-то стоял.

Позже, когда она рассказала, кого именно видела на дне, старший водолаз Яков Степанович Бойко побледнел так, словно ледяная вода карьера снова сомкнулась у него над головой. А вскоре возле заброшенного провала уже ревела техника.

Июль выжег поселок до белесой пыли. Солнце стояло над крышами с самого утра и будто не двигалось, только давило все ниже, припекало шифер, заборы, железные ворота, землю на огородах. Даже дворовые псы лежали пластом под сараями, высунув языки, и лишь лениво следили за прохожими.

К середине лета небольшой поселок у старой трассы превращался в раскаленную сковороду. Асфальт на остановке размягчался и лип к подошвам, листья на вишнях сворачивались лодочками, над огородами дрожал прозрачный жар. Старушки на лавочках обмахивались газетами и вспоминали, что такой духоты не было давным-давно. За последними домами начиналось поле, за полем торчали серые стены заброшенного коровника, а дальше, если свернуть на пыльную грунтовку и пройти еще минут двадцать, открывался карьер.

Когда-то здесь добывали гранит. Давно, при совсем другой жизни, когда поселок был шумнее, а к карьеру ходили грузовики, звенели вагонетки и по утрам гудел заводской сигнал. Потом камень закончился, технику увезли, рельсы бросили ржаветь, а огромную чашу в земле оставили как есть. Вода пришла сама. Грунтовые жилы наполнили провал сначала лужами, потом темными плесами, потом целым озером с обрывистыми рыжими берегами.

Озеро выглядело почти красивым, если смотреть издали. Зеленоватая гладь лежала между каменными стенами неподвижно, как стекло, а по вечерам отражала закат так, будто на дне горели угли. Но местные не любили это место. Вода у берега летом могла казаться теплой, зато уже через несколько метров глубины становилась такой холодной, что сводило грудь. На дне оставались железные балки, куски арматуры, обломки рельсов и, как говорили, перевернутый экскаватор, который никто никогда не вытаскивал. Купаться там запрещали столько раз, что сами запреты успели состариться.

Табличку с крупной надписью «В воду не входить. Опасно для жизни» вкапывали почти каждую весну. К августу ее обычно уже вырывали, ломали, исписывали глупостями или сбивали камнями. Ограждение из сетки поставили лет десять назад, но оно давно проржавело, просело и в нескольких местах лежало на траве, оставляя проходы шире любой калитки.

Про карьер говорили: место нехорошее. Не обязательно шепотом и не обязательно про нечистую силу, хотя старые женщины, конечно, любили добавить, что вода там «не своя». Но дурная слава держалась и без страшилок. За два десятка лет здесь утонули семеро. Двое подростков в разные годы, женщина после жаркой смены, несколько мужчин, которые решили, что знают воду лучше, чем она их. После каждого случая приезжали спасатели, писали заметку в местной газете, ставили новую табличку, ругали молодежь, грозили штрафами. Потом лето продолжалось, жара возвращалась, и все опять забывалось до следующей беды.

В тот день Яков Степанович Бойко сидел в гараже спасательной станции и возился со старым компрессором. Ему было пятьдесят пять. Тридцать из них он провел под водой, в холоде, мути, тишине, где человек слышит только собственное дыхание и стук сердца. Лицо у него было темное, обветренное, с глубокими складками возле глаз; ладони широкие, тяжелые, с въевшейся в кожу смазкой, которую не брало ни хозяйственное мыло, ни песок.

Гараж давно стал для него чем-то вроде второй кухни: верстак с разложенными ключами, гидрокостюмы на крюках, баллоны вдоль стены, запах резины, машинного масла и солярки. На полке сипел старый радиоприемник, из которого сквозь помехи рассказывали о погоде и снова обещали жару. Рядом, на перевернутом ящике, сидел его напарник Максим Дорош, тридцатилетний рыжеватый парень с короткой бородой. Он пришел в бригаду пару лет назад, после службы, и еще не успел разучиться смотреть на работу так, будто каждое происшествие можно победить усилием воли.

Рация захрипела в двенадцать сорок. Яков даже плечом не дернул: за годы он привык к тому, что тревога всегда начинается одинаково — с сухого треска, чужого голоса и короткой паузы, после которой день уже не принадлежит тебе. Он отложил манометр, вытер пальцы ветошью и взял трубку.

Дежурный сообщил, что на берегу старого гранитного карьера нашли женские вещи: сумку, босоножки, телефон, бутылку воды. Человека рядом нет. Вода спокойная, свидетелей нет, звонил местный мужчина, случайно вышедший к берегу.

Яков на секунду закрыл глаза. Потом спросил только:

— Тот самый карьер?

— Да, — ответили в трубке.

Он положил трубку и посмотрел на Максима. Тот уже поднялся и убрал телефон в карман. Объяснять ничего не пришлось.

— Карьер, — сказал Яков.

Максим кивнул и пошел грузить снаряжение.

Сам он еще ни разу туда не нырял, но от Якова слышал достаточно. Не байки для новичков, не разговоры под сигарету, а сухие профессиональные сведения: глубина местами до восемнадцати метров, у дна почти полная темнота, видимость — меньше вытянутой руки, температура — будто под лед полез, на дне железный хлам, в котором можно порвать костюм, шланг, а то и застрять. Такое место не выбирают для тренировки. Туда идут только когда уже нельзя не идти… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇