Молодые решили уйти от свекрови, чтобы начать спокойную жизнь, но вскоре свёкор принёс тревожную новость

В тот вечер Руслан напился.

Он сидел в гостиной квартиры, которая теперь формально была его домом, хотя чужим она казалась с самого первого дня. Своя прежняя квартира осталась бывшей жене и дочери. Тогда, на волне новой страсти, ему это казалось благородным и правильным: он начинал жизнь заново, молодая супруга сияла рядом, будущее выглядело легким, дерзким, почти праздничным.

Теперь праздник превратился в липкий шум.

— Котик, ты идешь? — протянул из спальни сладкий голос. — Твоя кошечка соскучилась.

Руслан поморщился и налил себе еще. Когда-то эти глупые прозвища казались ему забавными. Он смеялся, целовал ее в шею, наслаждался тем, что рядом такая молодая, восторженная, готовая смотреть на него снизу вверх. Теперь от слова «котик» его передергивало.

Как он вообще умудрился спутать желание с любовью? Что с ним произошло? Он всегда ценил в женщинах ум, силу, внутренний стержень. Ему нравилось разговаривать, спорить, видеть в глазах собеседницы мысль. А потом рядом возникла эта молодая девочка с короткими юбками, полупрозрачными блузками, капризным смехом и восхищенными глазами — и он повел себя так, будто ему снова двадцать.

Олеся была другой. С ней не нужно было изображать молодого хищника. Она понимала паузы, слышала подтекст, умела молчать так, что в этом молчании было больше близости, чем в чужой болтовне. Он ведь любил ее. Или почти любил. Или слишком поздно понял, что именно это и было любовью.

А теперь она носила его ребенка. И не позвала. Не стала просить, плакать, требовать, шантажировать. Просто вычеркнула его, как он когда-то вычеркнул ее.

— Котик, — снова послышалось из спальни, уже обиженно. — Ты сколько еще пить будешь?

Тонкие пальцы с ярким маникюром легли ему на плечи. Руслан вздрогнул от раздражения.

— Иди спать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Но я же скучаю.

— Сегодня твой котик ночует здесь, с коньяком. А ты иди в спальню и не мешай.

Она обиженно фыркнула, что-то пробормотала про черствость и ушла. Руслан закрыл глаза. Перед ним снова стояла Олеся возле машины, беременная, спокойная, недосягаемая. И рядом пожилой мужчина, назвавший ее дочерью. У нее появилась защита. Семья. Дом. Жизнь, в которой для Руслана больше не было места.

Петрик родился точно в срок. Крепкий, громкоголосый, с серьезным сморщенным лицом и сильными кулачками, которыми он недовольно размахивал, когда его вынимали из пеленок.

Олеся боялась, что второй младенец снова погрузит ее в бессонный кошмар, как когда-то было с Мироном. Но все оказалось иначе. Во-первых, она уже многое знала и не паниковала из-за каждого писка. Во-вторых, рядом были люди, которые действительно помогали.

Тетя Люба приходила почти каждый день, приносила супы, творог, чистые пеленки, ворчала, что Олеся слишком рано вскакивает с кровати. Петр Степанович появлялся с продуктами, лекарствами, детскими мелочами, о которых она даже не просила. Мирон ходил вокруг младшего брата с видом взрослого охранника и с гордостью сообщал всем знакомым, что у него теперь есть «свой мелкий».

Через несколько месяцев, когда режим более-менее наладился, Олеся начала думать о работе. Ипотечные платежи, пусть и уменьшившиеся благодаря помощи Петра Степановича, никуда не делись. Начальство звонило осторожно, но с явной надеждой: ее ждали, без нее в отделе все шло хуже.

На семейном совете решили, что сначала она выйдет на полдня.

— Мы с Любой справимся, — уверенно заявил Петр Степанович, качая Петрика на руках. — Ты главное работай спокойно, а не звони каждые десять минут.

— Я буду звонить каждые пятнадцать, — сказала Олеся.

— Торгуешься? Хорошо, каждые двадцать.

Тетя Люба рассмеялась, Мирон тоже. Олеся смотрела на них и думала, что странная у нее получилась семья: тетя, бывший свекор, двое сыновей, один из которых рожден от мужчины, которого она больше не хотела видеть. Но эта семья была настоящей. В ней спорили, шутили, помогали, пили чай, ругались из-за разбросанных носков и вместе радовались первым улыбкам Петрика.

На работу Олеся вернулась постройневшая, посвежевшая и неожиданно спокойная. София, увидев ее в коридоре, остановилась как вкопанная.

— Леська, ты будто не из декрета вышла, а из санатория вернулась. Где круги под глазами, где скорбь молодой матери, где рассказы о бессонных ночах?

— Все дома осталось, — улыбнулась Олеся. — Я просто хорошо маскируюсь. А вот ты, смотрю, тоже не зря время проводила.

Она выразительно посмотрела на живот Софии. Тот еще был небольшим, но уже заметным тем, кто умеет видеть.

София тут же приложила ладонь к животу и засияла.

— Да. Я решила последовать твоему примеру.

— И как?

— Почти прекрасно. Есть только одна маленькая проблема.

— Какая? — Олеся насторожилась.

— Отец малыша никак не хочет, чтобы я воспитывала его без участия отца.

— Кто он?

— Богдан. Программист. Не наш, самостоятельный. Работает из дома на зарубежную компанию, зарабатывает прилично, на вид нормальный, не пьет, не грубит, продукты таскает, к врачам возит. В общем, ужас.

Олеся не выдержала и рассмеялась.

— Ужас в чем?

— В том, что он хороший. С плохим было бы проще. Послала бы — и все. А этот каждый день встречает, спрашивает, как я себя чувствую, читает про беременность больше, чем я, и смотрит так, будто я ему не жизнь испортила, а подарок сделала.

— Может, так и есть?

София села на край стола, потерла лоб.

— Я боюсь. Я же не хочу превращаться в женщину, которая живет у плиты, гладит мужу рубашки и спрашивает, что ему приготовить на ужин. Это не мое.

— А кто сказал, что ты обязана такой стать?

— Все так становятся.

— Нет. Не все. И не со всеми мужчинами. Судя по твоим словам, Богдан скорее сам будет варить тебе кашу и гладить свои рубашки, лишь бы ты не сбежала.

София задумалась, но в глазах ее уже мелькало облегчение.

— То есть ты считаешь, мне стоит попробовать?

— Считаю, что можно дать человеку шанс. Не понравится — уйдешь. Ты в этом всегда была смелее меня.

— Вот именно, — вздохнула София. — Боюсь, рядом с ним я стану слишком домашней.

— А вдруг тебе понравится?

София сделала вид, что ужаснулась, но улыбку скрыть не смогла. Олеся смотрела на подругу и думала, как странно все повернулось. Когда-то она завидовала Софьиной легкости и боялась остаться одной, а теперь сама объясняла ей, что мужчина не обязательно должен становиться клеткой…