Муж оставил ее одну с ребёнком, а уже через час неожиданное сообщение привело её к нотариусу

Обратная дорога заняла несколько часов. Оксана сидела у окна, смотрела на темнеющие поля, редкие огни, силуэты деревьев, которые мелькали за стеклом, и думала о Романе.

Он был сейчас в другом городе. Или уже возвращался мыслями к большому городу, который покинул слишком поспешно. Оксана не знала. Она вообще давно перестала угадывать, что происходит у него внутри. В браке ей казалось, что она понимает Романа почти без слов. Потом оказалось, что можно годами жить рядом с человеком и не заметить, как внутри него уже построена другая дверь.

Теперь ей предстояло открыть перед ним сразу несколько дверей. Лидия — его мать, тайная ветвь семьи. Степан — дед, о котором он не знал. Дорошенко — старик, которого еще предстояло понять. И Ника — не его дочь по крови.

Эта последняя правда была самой опасной. Не юридически даже, а человечески. Оксана боялась не за себя. Роман мог обидеться, обвинить, замкнуться, уйти еще дальше, чем уехал. Это было бы больно, но переживаемо. Она боялась за Нику. За то, чтобы одно слово взрослого мужчины, сказанное в минуту удара, не перечеркнуло ее двадцать три года дочерства.

В поезде она получила сообщение от дочери.

«Как все?»

Оксана ответила не сразу.

«Спокойно. Он согласен на официальную экспертизу. Впечатление хорошее. Подробно расскажу завтра».

Ответ пришел быстро:

«Спасибо, что поехала».

Оксана смотрела на эти слова и вдруг почувствовала усталость. Не слабость. Именно усталость человека, который несколько дней держал на руках слишком много чужих судеб, стараясь ничего не уронить.

Дома она вернулась поздно. Не стала разбирать сумку. Только сняла пальто, поставила чайник и села на кухне, слушая, как вода начинает шуметь. Ночь в большом городе не бывает полной тишиной. Где-то далеко проехала машина, в соседней квартире хлопнула дверь, за стеной тихо работал телевизор. Но в своей кухне она была одна.

В ту ночь Оксана долго не спала. Лежала в темноте и думала о деде Степане. Не осуждала. Осуждать умерших она считала занятием бесполезным и немного гордым. Мертвые не могут объясниться. Но она пыталась понять, как человек способен десятилетиями нести тайну, любить одну семью и помогать другой, оставаться честным в одном и слабым в другом. Наверное, так и устроены люди: не цельно, не идеально, а сложнее, чем потом о них говорят.

— Что же ты на меня переложил, дед? — прошептала она в темноту.

Ответа, конечно, не было. Но утром, когда за окном только светлело, телефон зазвонил так резко, будто ночь еще не успела закончиться.

Номер был незнакомый.

— Оксана Мироновна? — спросил женский голос. Молодой, взволнованный, но старающийся звучать собранно.

— Да.

— Меня зовут Дарина Яремчук. Я дочь Лидии Степановны. Ваша… — она запнулась, явно не зная, какое слово подобрать. — Наверное, родственница по той линии, о которой вы уже знаете.

Оксана села на кровати.

— Я знаю, что у Лидии было двое детей. Роман и вы.

— Да. Только мы с Романом родные по матери, а по отцам — нет. Вы это знаете?

— Нет.

На другом конце стало тихо.

— Мама много чего не успела сказать. Или не решилась. Я звоню не из-за дома, сразу скажу. Дом она вам оставила, и я это решение принимаю. Я звоню потому, что есть еще один человек. Очень пожилой. Он связан с мамой и с Романом. Он давно хочет с ним встретиться.

Оксана встала, подошла к окну. Утро было серым, город еще не проснулся окончательно.

— Кто этот человек?

— Григорий Львович Дорошенко. Бывший профессор. Мама знала его с молодости. Он не отец Романа по документам, но… — Дарина снова замолчала, подбирая слова. — Он человек, которого мама перед смертью попросила найти Романа и быть рядом, если тот позволит. Там сложная история.

— Почему вы звоните мне, а не Роману?

— Потому что мама сказала: если когда-нибудь понадобится открыть это, обращаться к вам. Не к Роману. Не ко мне. К вам.

Оксана закрыла глаза на секунду. Мертвая женщина, которую она не знала, снова протягивала ей следующую нить.

— Дарина, прежде чем вы продолжите, я хочу, чтобы вы понимали. Если эта информация касается живого человека и его права знать правду о себе, я не смогу обещать, что сохраню ее в тайне.

— Я знаю, — сказала Дарина почти с облегчением. — Поэтому и звоню. Мама говорила, что вы поступите правильно, даже если это будет трудно.

Оксана почти устало улыбнулась.

— Ваша мама слишком много на меня возложила.

— Она так не думала.

— Что именно вы хотите рассказать?

Дарина заговорила. Не быстро, иногда сбиваясь, возвращаясь к деталям, но достаточно ясно, чтобы Оксана поняла главное. Григорий Львович Дорошенко был жив, жил в старом районе большого города, недавно через нотариуса подтвердил свою волю встретиться с Романом и передать ему часть того, что связывало его с Лидией. Он был стар, болен, одинок и, по словам Дарины, ждал решения.

Когда разговор закончился, Оксана еще некоторое время стояла у окна с телефоном в руке. Потом набрала Раису Борисовну.

Нотариус ответила почти сразу.

— Оксана Мироновна.

— Мне позвонила Дарина Яремчук.

— Понимаю.

— Тогда мне нужна встреча сегодня.

На другом конце вздохнули. В этом вздохе было не раздражение, а усталое признание неизбежного.

— Приходите к полудню, — сказала Раиса Борисовна. — Я подготовлю следующий пакет…