Муж оставил ее одну с ребёнком, а уже через час неожиданное сообщение привело её к нотариусу

Оксана позвонила Роману в тот же вечер. Несколько минут держала телефон в руке, прежде чем нажать вызов. Не потому, что сомневалась в необходимости разговора. Просто знала: после него ни у кого не останется прежнего места.

Он ответил не сразу.

— Оксана? Что-то с Никой?

Этот первый вопрос почему-то немного успокоил. Как бы ни было, Ника для него оставалась первой тревогой.

— С Никой все в порядке. Я звоню по другому делу. Разговор длинный и важный. Ты можешь сейчас говорить?

На фоне слышались голоса, улица, какой-то гул. Потом звук изменился: Роман, видимо, отошел в сторону.

— Теперь могу. Что случилось?

— Я расскажу последовательно. Не перебивай, пожалуйста. Потом задашь вопросы.

— Ты меня пугаешь.

— Я понимаю. Но иначе нельзя.

Она говорила почти полчаса. О деде Степане, о Таисии, о Лидии, о завещании, о Василе Андреевиче, о том, что Лидия была его матерью по той линии, которую он не знал. О том, что Григорий Львович Дорошенко хочет встретиться с ним не из-за выгоды, а ради памяти Лидии. И наконец — о Нике. Не оставила это на потом. Если правда должна быть правдой, ее нельзя выдавать порциями только потому, что так легче говорящему.

Когда она сказала, что первая экспертиза исключила его биологическое отцовство, Роман долго молчал.

Оксана слышала его дыхание. Глухое, неровное. Ей казалось, что между ними лежит не телефонная связь, а длинный коридор, где каждое слово отражается от стен и возвращается с задержкой.

— Ника знает? — спросил он наконец.

— Да.

— Ты знала?

— Нет. Никогда. Я сказала ей это же и говорю тебе. Я была уверена, что ты ее отец.

— А теперь?

— Теперь есть человек, который может быть ее биологическим отцом. Андрей Вересюк. Мы сделаем официальную экспертизу только с согласия Ники. Она уже согласна.

Роман снова замолчал. Оксана не торопила. Она знала: если сейчас начать объяснять, оправдываться, сглаживать, он услышит не суть, а шум.

— Двадцать три года, — сказал он тихо.

— Да.

— Я учил ее читать.

— Да.

— Я помню, как она в пять лет упала с велосипеда и сказала, что больше никогда не сядет. А через десять минут села.

— Я помню.

— Я был ее отцом.

В этой фразе не было вопроса. Но Оксана ответила:

— Был. И остаешься. Если сам не откажешься от этого.

— Я не откажусь, — резко сказал он. Слишком быстро, почти болезненно. Потом тише добавил: — Я просто… Мне надо понять, как теперь дышать.

— Понимай. Времени никто не отнимает.

— А Ника? Она как?

— Держится. Думает. Она взрослая, Роман. Но ей будет важно, как ты себя поведешь.

— Я понимаю.

— Не уверена.

— Оксана…

— Нет, выслушай. У тебя есть право на боль. На злость тоже. На вопросы. Но у тебя нет права одним словом разрушить дочери жизнь. Если ты решишь говорить с ней, говори как отец. Не как обиженный мужчина.

В трубке долго было тихо.

— Ты права, — сказал он наконец. — Ненавижу, когда ты права, но сейчас правда.

Оксана почти улыбнулась, но усталость сразу стерла эту улыбку.

— Ты приедешь?

— Да. Мне нужно увидеть Нику. И этого… Дорошенко.

— Я дам номер, когда ты будешь готов. Но сначала, думаю, нужно поговорить с Никой.

— Я вернусь в большой город на следующей неделе.

— Хорошо.

— Оксана.

— Да?

— Почему ты мне сказала? Ты могла промолчать. После всего, что было между нами, могла просто оставить меня за дверью.

Она посмотрела в окно. В темном стекле отражалась ее кухня, лампа, чашка, ее собственное лицо.

— Потому что это твоя жизнь, Роман. Не моя собственность. Я не имею права держать ее у себя.

— Даже после развода?

— Особенно после развода. У нас больше нет брака, за которым можно спрятаться. Остается только то, кто мы есть.

Он ничего не ответил. Только выдохнул. Потом сказал:

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Тебе еще придется это выдержать.

— Постараюсь.

После разговора Оксана написала Андрею:

«Ника согласна на официальную экспертизу. Когда вы сможете приехать?»

Ответ пришел почти сразу:

«На следующей неделе. В любой день, который она выберет».

Оксана положила телефон рядом с чашкой. На кухне стало тихо. Одна тяжелая вещь была сказана. Не решена — сказана. Иногда это уже половина пути.

Следующая неделя прошла странно. Внешне — обычно: работа, документы, встречи, короткие разговоры с Ларисой Павловной, которая все чаще смотрела на Оксану так, будто собиралась однажды запереть дверь кабинета и потребовать правды. Внутри — ожидание. Андрей должен был приехать. Роман должен был вернуться. Ника должна была встретиться с обоими мужчинами, каждый из которых по-своему имел право называться ее отцом.

Оксана не пыталась представить, как это будет. Опыт давно научил ее: самые сложные разговоры редко идут по заранее придуманный схеме. Человек может сорваться там, где ты ожидал спокойствия, и вдруг оказаться сильным там, где ты готовился к крику. Поэтому она делала единственное разумное — готовила условия, а не реакции…