Муж постоянно попрекал меня своей квартирой и грозился выгнать. Сюрприз, который ждал его и свекровь после моего переезда

— он встал, подошёл вплотную. — Ты в моём доме живёшь. На моей жилплощади. Ешь мою еду. И смеешь мне указывать? Ещё раз так — вылетишь отсюда как пробка.

Тёма стоял в дверях детской, прижимая динозавра к груди. Молчал.

— Гена, — я сказала очень тихо, — ты сейчас при ребёнке. Подумай, что он запомнит.

Он посмотрел на Тёму, осёкся. Взял куртку и вышел. Дверь хлопнула так, что в сушилке звякнули тарелки.

Стало тихо. Только кран на кухне капал — мерно, равнодушно. Пальцы мелко дрожали — хорошо, что Тёма уже ушёл в комнату и не видел. Я постояла, выдохнула, потом прошла в детскую и присела перед ним на корточки.

— Всё хорошо, малыш. Папа устал.

— Мам, а ты правда ешь его еду?

— Нет, солнышко. Я покупаю свою. У нас общий холодильник, но не общие правила. Пока.

Гена вернулся за полночь — от него пахло пивом и табаком. Видимо, опять у Лёхи сидел. Лёг молча, отвернулся к стене. Утром ушёл на работу, не сказав ни слова. Как будто ничего не было.

На следующий день в обеденный перерыв я рассказала обо всём Жанне — хирургу, которая работала в клинике дольше всех и обладала тем спокойным цинизмом, который появляется после двадцати лет извлечения носков из собачьих желудков.

— Классика, — Жанна наливала себе кофе в ординаторской, не отрывая глаз от снимка перелома таксы. — Доминантный самец в связке с альфа-самкой старшего поколения. Незавершённое отлучение. У павианов то же самое.

— У павианов хотя бы бананы делят. А тут делят меня.

— Знаешь, что самое смешное? Они искренне не понимают, что делают. Для них это норма. «Мой дом, мои правила» — это не наглость, это мировоззрение. Пока ты не поставишь зеркало, они будут думать, что прекрасно выглядят.

— Зеркало?