Муж потребовал отдать мою банковскую карту его матери, но уже на следующий день пожалел о своих словах.

Квартира встретила меня запахом пирога, одеколона Руслана и хвойного средства для пола. Раньше этот смешанный запах был для меня запахом дома. Не всегда радостного, не всегда уютного, но привычного. Теперь от него сжался желудок. Я вдруг поняла, что дом может пахнуть не теплом, а страхом, если слишком долго в нем бояться.

В коридоре стояли мои тапочки. Те самые, с протертой пяткой. Я посмотрела на них и ощутила странную жалость — не к тапочкам, конечно, а к той женщине, которая каждый вечер покорно переобувалась у этой двери, старалась двигаться тише, не задавать лишних вопросов и угадывать чужое настроение по одному вздоху.

— Документы хранились здесь, — сказала я, подходя к шкафу. — В верхнем ящике.

Руслан пошел за мной почти вплотную. Леся держалась рядом, не вмешиваясь, но ее присутствие ощущалось как опора. Андрей Остапович встал так, чтобы видеть и меня, и Руслана.

Я выдвинула ящик. Там лежала папка с бумагами: полис, копии каких-то справок, свидетельство о браке, старый диплом, несколько квитанций. Я перебирала листы медленно, хотя уже через секунду поняла: главного там нет.

— Трудовой книжки здесь нет, — сказала я.

— Значит, потеряла, — бросил Руслан. — Ты же вчера в таком спектакле уносилась, могла что угодно растерять.

— Она лежала в этой папке, — я повернулась к нему. — Всегда.

— Не знаю я, где она лежала.

Галина Семеновна стояла у двери в комнату и смотрела на нас с таким видом, будто мы шарили по ее личным тайникам.

— Может, на работе оставила, — сказала она сухо. — А теперь сына обвиняет. Лишь бы виноватого найти.

Андрей Остапович достал блокнот.

— Руслан Игоревич, я еще раз поясню. Если документ находится у вас и вы намеренно его не отдаете, это может иметь последствия. Сейчас лучше спокойно вернуть всё, что принадлежит Оксане Петровне.

Руслан усмехнулся, но в усмешке уже не было прежней силы. Он быстро переглянулся с матерью. Жест почти незаметный, но я знала его слишком хорошо. Так они всегда понимали друг друга без слов, когда нужно было давить на меня вместе.

— Нет у меня ничего, — сказал он. — Хотите — ищите. Только потом не говорите, что я мешал.

— Хорошо, — кивнул Андрей Остапович. — Тогда зафиксируем, что трудовая книжка на момент посещения не обнаружена.

Он начал делать запись, а я почувствовала, как внутри поднимается тупая усталость. Даже сейчас, при свидетелях, Руслан продолжал играть в свою игру. Не кричал, не бросался, не угрожал прямо. Просто удерживал то, что могло меня задержать, вернуть, сделать зависимой.

— Теперь рукописи, — сказала Леся тихо. — Оксана, где они лежали?

— В спальне. На антресолях. Старая коробка из-под обуви, коричневая.

Я пошла в спальню.

Комната выглядела почти так же, как вчера, только кровать была застелена не мной. Плед лежал криво, подушка смята. На тумбочке стояла чашка с недопитым чаем. Я вдруг отчетливо увидела: он спал здесь один. В нашей кровати. В комнате, где я долгие годы просыпалась по утрам и первым делом думала, что нужно успеть за день, чтобы никто не был недоволен.

Стремянка стояла у стены. Я потянулась к ней, но Руслан резко шагнул вперед.

— Я достану. Еще свалишься, потом скажешь, что я толкнул.

Он поднялся наверх, открыл антресоль и стал демонстративно рыться среди старых сумок, пледов и коробок. Я смотрела снизу, затаив дыхание. Там, за дорожной сумкой, за старым одеялом, стояла моя коробка. Должна была стоять.

Руслан опустил руку, потом вторую, потом раздраженно передвинул чемодан.

— Нет тут ничего.

— Не может быть, — выдохнула я. — Она всегда была там. За синим чемоданом.

— Значит, выбросил когда-то, — он спустился со стремянки. — Мусора у нас хватает. Не обязан я помнить каждую бумажку.

Слова ударили сильнее, чем я ожидала. На мгновение у меня даже потемнело перед глазами.

Мои тетради. Дневники. Обрывки рассказов, которые я писала ночами. Наброски романа, к которому возвращалась раз за разом, хотя сама себе говорила, что это глупость и поздно. Там были не просто тексты. Там были годы, в которые я пыталась удержаться за себя хотя бы кончиками пальцев.

— Ты не мог их выбросить случайно, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо. — Ты не знал, что они там.

Руслан посмотрел на меня пристально. На лице его появилась та самая жестокая усмешка, от которой раньше я внутренне съеживалась.

— А, так это те бумажки, которые ты по ночам марала? Знал я про них, Оксана. Давно знал.

Леся резко двинулась вперед, но я чуть подняла руку, останавливая ее.

Это было между мной и ним.

— Где они? — спросила я.

— Понятия не имею.

— Руслан.

— Что — Руслан? — Он развел руками. — Может, и выбросил. Может, переложил куда-то. Может, сама куда-то сунула и забыла. Ты у нас теперь свободная женщина, сама за себя отвечаешь.

Галина Семеновна фыркнула.

— Нашла из-за чего трагедию разыгрывать. Бумажки. Лучше бы домом занималась, чем ночами ерунду писать.

Я не ответила. Если бы сейчас сказала хоть слово ей, сорвалась бы. А я не хотела давать им этого удовольствия.

— Давайте посмотрим кладовку, — предложила Леся. — И шкафы. Может, коробку переставили.

Руслан пожал плечами, делая вид, что ему всё равно, но я заметила, как напряглись его плечи.

Мы искали долго. В кладовке, в нижних ящиках, за старыми пакетами, среди ненужных коробок, под стопкой покрывал. Я открывала шкафы, в которые раньше заглядывала ежедневно, и каждый раз будто прощалась. Вот полка с постельным бельем, где я всегда складывала простыни ровными стопками. Вот старая ваза, купленная в наш единственный отпуск у моря. Вот коробка с елочными игрушками, где до сих пор лежал стеклянный шар с трещиной.

Рукописей не было…