После смерти дочери зять отказался заботиться о внучках, но их спокойствие вскоре получило объяснение

Дочь умерла. На похоронах зять отвёл Геннадия Тимофеевича в сторону и заговорил так спокойно, будто речь шла не о семье, а о ненужной мебели.

— Послушайте, Геннадий Тимофеевич, давайте смотреть на вещи реально. Я собираюсь строить жизнь заново, и тащить на себе троих детей в мои планы не входит. Для меня это слишком большая нагрузка. Либо вы забираете девочек к себе, либо мне придётся оформить их в интернат. Так, как ни крути, будет лучше для всех.

Геннадий посмотрел на внучек. Все три стояли рядом и улыбались — тихо, одинаково, почти спокойно, словно им было известно что-то такое, о чём взрослые ещё не догадывались. Только через неделю он понял, почему они так смотрели.

Геннадий Тимофеевич Слободенюк овдовел, когда дочери не исполнилось и четырёх лет. Тогда весь их рабочий посёлок при большом заводе, от проходной до последнего старого барака, ждал, что мужчина не выдержит и сломается. Сосед Петрович заходил через день, садился на табуретку у стены и спрашивал с таким видом, будто уже мысленно готовился к новым похоронам:

— Ну как ты тут, Гена? Держишься ещё? Или совсем придавило? Ты заходи, если что, не держи в себе.

Геннадий ставил перед ним чашку чая и каждый раз отвечал почти одними и теми же словами:

— Нормально, Петрович, оборону держим. Раиска вчера сама ужин приготовила.

Правда, каша получилась похожей на пластилин, а котлеты — будто из обувного крема, но за старание Геннадий поставил дочери твёрдую пятёрку. Половину ужина пришлось съесть, чтобы маленького шеф-повара не обидеть. Петрович после таких рассказов не знал, смеяться ему или сочувствовать, и обычно делал и то, и другое одновременно.

Тридцать два года Геннадий отработал в цехе, был мастером участка, получал грамоты, которые хранил в нижнем ящике стола. Раису он поднимал так, как умел: без материнской мягкости, зато с порядком, расписанием, дисциплиной и одним правилом, которое год за годом вкладывал ей в голову.

Семья, дочка, — это не забава и не прихоть выходного дня. Это такая же серьёзная работа, как у станка. Виноват всегда тот, кто первым бросил рычаги и отошёл в сторону.

Геннадий видел вокруг достаточно домов, которые развалились только потому, что кто-то устал раньше остальных. Он видел детей, которые без отцов к пятнадцати годам становились тихими, замкнутыми тенями. Но одного он не предусмотрел: найдётся человек, который наденет эту верность на его дочь, как тяжёлый хомут.

Раиса выросла женщиной, привыкшей нести больше, чем показывать. Она не устраивала сцен, не жаловалась, не бросалась громкими словами. Если становилось совсем тяжело, молча варила компот из того, что находилось в холодильнике, а утром снова выпрямляла спину и шла дальше.

Илья Викторович Косулин появился весной, когда Раисе было двадцать шесть. Она привела его знакомиться с отцом: красивого, ухоженного, ладно сложенного, в рубашке, которая, пожалуй, стоила дороже всего гардероба самого Геннадия.

Работал Илья в IT-отделе крупной компании и рассказывал о своей должности так, будто лично проектировал связь для половины континента.

— Уютно у вас, Геннадий Тимофеевич, — сказал он, оглядывая кухню с той особенной вежливостью, за которой прячется снисходительность. — Такая, знаете, преемственность поколений. Сразу видно: здесь живут простые, приземлённые люди, далёкие от всей этой городской суеты.

— «Простые» — это ты сейчас комплимент сделал или диагноз поставил? — Геннадий поставил перед ним чашку, из которой когда-то пил ещё его отец, и сел напротив. — Ты не стесняйся, говори прямо. Мы люди крепкие, сложными словами нас не напугаешь.

Илья рассмеялся легко, почти обаятельно, и сразу перевёл разговор на планы, перспективы, карьеру, какие-то далёкие и блестящие возможности. Когда он ушёл, Раиса осторожно спросила:

— Ну, пап, рассказывай. Какое первое впечатление?