Муж потребовал отдать мою банковскую карту его матери, но уже на следующий день пожалел о своих словах.

Горячая жидкость ударила в грудь так внезапно, что я сперва даже не поняла, откуда взялась боль. В следующую секунду ткань блузки прилипла к коже, по животу потекли обжигающие струйки, и воздух будто стал слишком густым, слишком тяжелым, чтобы им можно было дышать.

Я вскочила со стула, смахивая с себя капли борща, не разбирая, что делаю. Тарелка звякнула о край стола, ложка упала на пол, но все эти звуки тонули в одном — в голосе Руслана, громком, злом, чужом.

— Сегодня же отдашь карточку моей матери. Не отдашь — собирай свои тряпки и выметайся.

Он стоял напротив, нависая надо мной всей своей тяжелой фигурой. Лицо налилось багровым, губы кривились от злости, а в глазах было не просто раздражение, к которому я давно привыкла. Там мелькнуло что-то жесткое, почти безжалостное. И от этого по спине прошел холод, сильнее любого ожога.

Двадцать три года я прожила с этим человеком. Двадцать три года спала рядом, варила ему кофе по утрам, слушала его шаги в коридоре, знала, как он морщится, когда чай слишком крепкий, и как трет переносицу, когда устал. Но в тот вечер я впервые испугалась его по-настоящему.

— Руслан… — голос у меня сорвался, стал тонким и незнакомым. Я прижимала к груди полотняную салфетку, которая мгновенно промокла и стала теплой. — Ты что делаешь?

— А ты что делаешь? — передразнил он, резко дернув подбородком. — Мать просит помощи, а ты устраиваешь спектакль.

На другом конце стола сидела Галина Семеновна, его мать. Сидела ровно, будто ничего особенного не произошло. Тонкие пальцы лежали возле тарелки, губы были сжаты, глаза холодно скользнули по мне сверху вниз. В этот миг мне показалось, что в уголках ее рта мелькнула не улыбка даже — тень удовлетворения.

— Оксаночка, — произнесла она мягко, почти ласково, таким голосом, от которого у меня всегда сжимались плечи. — Неужели тебе так трудно поддержать пожилую женщину? Ты же знаешь, пенсии едва хватает. Цены растут, лекарства дорогие. Разве я прошу себе на роскошь?

Я ничего не ответила. Не могла. Если бы открыла рот, наверное, расплакалась бы или закричала, а я за много лет отучилась кричать. Я просто вышла из кухни и пошла в ванную.

Защелка щелкнула громче обычного. Раньше я никогда не закрывалась. Даже в ванной оставляла дверь не до конца прикрытой — так было спокойнее. Руслан не любил закрытых дверей. Ему казалось, что за ними от него что-то скрывают.

Я стащила блузку, морщась от боли, и подставила покрасневшую кожу под прохладную воду. Вода побежала тонкими струями, смывая жирные пятна, но не смывая унижения. Я смотрела в зеркало и видела женщину с расширенными глазами, мокрыми волосами у висков и лицом, на котором будто застыли все невыплаканные слезы последних лет.

«Как я дошла до этого?» — спросила я беззвучно у своего отражения.

Когда-то все было иначе. Мы познакомились в начале тревожных девяностых, когда привычный мир сыпался на глазах, а нам казалось, что молодость сама по себе защищает от любых бед. Руслан работал на заводе и учился по вечерам, я была студенткой филологического факультета и писала рассказы в толстых общих тетрадях. Он тогда слушал меня, будто каждое мое слово имело значение. Говорил, что у меня особый взгляд, что я обязательно напишу книгу, что он будет первым читателем.

Когда все это исчезло? В какой день? После какой ссоры? После какого уступленного мной решения?