Муж провёл всю ночь у любовницы. Под утро он тихо вернулся домой, прокрался в спальню — и схватился за сердце….
— Я сказала: приезжай.
В ее голосе снова появилась та твердая нота, которая когда-то так раздражала Елену. Но теперь она звучала не как приказ, а как спасательный круг.
— Суп на плите, — добавила Вера. — Вчера сварила. Как раз настоялся. Комната твоя свободна.
В трубке послышался всхлип. Потом еще один.
Елена заплакала.
— Мам, прости меня.
— За что?
— За все. За те слова. За семь лет. За то, что не слушала.
По морщинистой щеке Веры скатилась слеза. Она думала, что выплакала все после смерти мужа, но оказалось, что внутри еще что-то осталось.
— Приезжай, — сказала она мягче. — Разберемся. Мы крепкие.
Она положила трубку и долго сидела неподвижно, глядя в дождливое окно.
Их с дочерью разделяло совсем немного — дорога на автобусе, несколько остановок, один короткий путь. Но эти семь лет казались расстоянием между разными жизнями.
Вера встала, подошла к зеркалу в прихожей.
Из стекла на нее смотрела сухая старуха с седыми волосами, собранными в пучок.
— Ну что, Вера, — сказала она своему отражению. — Дождалась. Беда вернула дочь. Радоваться или плакать?
Потом она пошла в комнату, которую до сих пор называла Лениной. Там пахло старыми книгами, чистым бельем и нафталином. На диване лежали стопки простыней, которые она давно собиралась убрать.
Нужно было постелить свежее.
То самое, с голубыми цветами. Лена в детстве его любила.
Жизнь, казавшаяся уже законченной и понятной, вдруг снова повернула. И Вера, несмотря на горечь, почувствовала забытый прилив сил.
Она снова была нужна.
Виктор сидел в гостиной почти без света. Телевизор работал без звука, показывая какие-то новости, но он не смотрел на экран. На тяжелом журнальном столике стояла бутылка дорогого коньяка, которую он когда-то берег для особого случая.
Случай действительно оказался особым.
День, когда его жизнь начала рушиться.
Он пил прямо из горла, не обращая внимания на бокал. Алкоголь обжигал, но не согревал. Внутри было холодно.
Он звонил Елене много раз. Сначала писал сдержанно: «Нам нужно поговорить». Потом уже почти униженно: «Пожалуйста, ответь». Все исчезало в пустоте.
Марина ответила только один раз.
— Пап, не сейчас. Я не могу тебя слушать.
И отключилась.
Дом, которым он так гордился, теперь давил на него. В каждой комнате было слишком много Елены. Ее книги на полках. Ее цветы на окнах. Ее фотографии. Ее порядок.
Виктор подошел к снимку на стене. Молодая Елена держала на руках маленькую Марину и смеялась. Солнце падало ей на волосы. Она выглядела счастливой.
Или умело притворялась.
«Я знала всегда».
Эта фраза из письма билась у него в голове.
Всегда.
Значит, когда он возвращался под утро, она знала. Когда врал о встречах и командировках, она знала. Когда ложился рядом, пахнущий чужой кожей и чужими духами, она знала.
И все равно готовила ему завтраки, гладила рубашки, улыбалась гостям.
Зачем?
Ради чего?
Он вдруг понял, что почти не знает женщину, с которой прожил двадцать три года. Он знал, что она не любит острые соусы, боится грозы и всегда читает перед сном. Но не знал, о чем она думает, когда молчит. О чем плачет. Что прячет.
Телефон завибрировал.
Он схватил его.
На экране было имя Лики.
Разочарование мгновенно сменилось злостью.
— Да? — резко сказал он.
— Витя, ты где? Почему не отвечаешь? Я звонила в офис, там сказали…
— Не твое дело.
— Как это не мое? Мы же…
— Что — мы?
— Я волнуюсь.
— Волнуешься?
