Муж вернулся домой под утро после ночи у любовницы, но в спальне его ждало неожиданное открытие

После ухода Марты в квартире стало непривычно тихо. Ганна поставила на стол маленькую рюмку домашней настойки.

— Выпей.

— Мам, я почти не пью.

— Сегодня можно. Не для веселья — чтобы руки перестали дрожать.

Оксана послушалась. Настойка была терпкой, с горчинкой. Тепло медленно разлилось по телу, но мысли не стали легче. Ганна села напротив и впервые за вечер спросила:

— Расскажи мне всё. Не то, что удобно говорить. Всё, как было.

И Оксану прорвало. Она говорила о первой записке в пиджаке, о том, как стояла с младенцем на руках и убеждала себя, что семья важнее гордости. О поздних возвращениях Романа, о сообщениях, мельком увиденных в его телефоне, о чужом запахе на воротниках, о командировках, которые заканчивались слишком весёлыми звонками. О Веронике, молодой, дерзкой, уверенной, что имеет право требовать чужого мужа.

— Она, кажется, не беременна, — сказала Оксана под конец. — Роман написал Марте, что это была уловка. Но разве дело в ребёнке? Я ушла не от неё. Я ушла от двадцати трёх лет, в которых была мебелью, тенью, удобной женщиной у плиты и рядом с гостями.

Ганна слушала молча, только иногда качала головой. В её молчании не было осуждения, и именно поэтому Оксане хотелось говорить ещё и ещё, пока не закончится воздух.

— Что будешь делать? — спросила мать, когда дочь замолчала.

— Работать. Искать жильё. Разводиться. Учиться жить так, будто мне не нужно каждую минуту оглядываться.

— Начнём с того, что ты поспишь.

Комната покойного Михаила встретила Оксану запахом старых книг, нафталина и прошлого. На полке стояли тома, которые отец любил перелистывать по вечерам. На стене висела его фотография в молодости: широкоплечий, красивый, с самоуверенным взглядом. Тот самый мужчина, которого Ганна когда-то выбрала на всю жизнь. Оксана легла на диван, укрылась клетчатым пледом и почти сразу провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Марта добралась до отцовского дома к десяти вечера. В окнах было темно, только кабинет светился на втором этаже. Роман сидел за столом, перед ним стояла бутылка коньяка, наполовину пустая. Он поднял голову, когда дочь вошла, и Марта увидела человека, которого раньше не знала: постаревшего за один день, растерянного, с красными глазами.

— Мартка, — сказал он хрипло. — Ты приехала.

— Конечно. Ты же мой папа.

Она обняла его. Он пах алкоголем, больничным коридором и мокрой одеждой.

— Мама умерла, — повторил он, будто сам ещё не поверил.

— Я знаю.

— Как Оксана?

Марта села напротив, налила воды в стакан.

— Сложно. Она у бабушки Ганны. Они помирились.

— Хоть кто-то умеет мириться, — пробормотал Роман.

— Пап, сейчас нужно заняться похоронами. Ты звонил в службу?

Он посмотрел на неё пусто.

— Не смог. Не соображаю.

Марта достала телефон, начала искать номера. В двадцать лет ей пришлось стать взрослой за один вечер. Она спрашивала отца о документах, о месте на кладбище, о старых договорённостях. Роман отвечал медленно, будто вытаскивал слова из глубокой воды.

— Мама говорила мне недавно, — сказал он вдруг. — «Остановись, Рома. Ты губишь семью». А я отмахнулся. Думал, она просто ворчит. А она видела всё яснее меня.

— Папа…

— Я виноват перед всеми. Перед ней. Перед твоей мамой. Перед тобой. Всю жизнь думал только о себе, а теперь сижу один, и даже воды мне некому подать.

Марта подала ему стакан.

— Я здесь.

— Ты тоже уйдёшь. Все уходят, когда понимают, какой я.

Она не стала спорить. Иногда жалость не отменяет правды. Она просто села рядом и взяла его за руку. Большая отцовская ладонь дрожала — та самая ладонь, которая когда-то подбрасывала её в воздух и казалась самой надёжной в мире.

— Давай просто посидим, — сказала Марта. — До утра. Не надо сейчас ничего решать.

Они сидели молча, а старые часы в гостиной отбивали час за часом. Где-то далеко Оксана спала в комнате своего отца, Ганна мыла посуду на кухне, дождь стучал по крышам. А в большом пустом доме отец и дочь держались друг за друга, потому что других слов на эту ночь у них не осталось…