Разное

Муж вернулся домой под утро после ночи у любовницы, но в спальне его ждало неожиданное открытие

Валентину Ивановну хоронили через три дня. Первый снег выпал мокрым и тяжёлым, лип к зонтам, таял на воротниках, превращал дорожки кладбища в серую кашу. Людей было немного: соседки, несколько бывших коллег с завода, дальний родственник из другого города, которого Роман едва узнал, и Оксана.

Она пришла в чёрном пальто и встала немного в стороне. Роман увидел её и на мгновение перестал слышать голос священника. Он не думал, что она придёт. Оксана встретилась с ним взглядом и едва заметно кивнула. Это не было приветствием. Это означало только одно: она здесь, потому что так нужно Марте.

Марта стояла между родителями — буквально посередине, как живая граница, которую никто не решался перейти. Когда гроб опустили в землю, Роман бросил первую горсть мокрой земли и вдруг понял, что больше никогда не услышит материнского голоса. Никто уже не скажет ему жёстко, неприятно, но честно: «Ты снова врёшь себе». Простить его она тоже уже не сможет. И не сможет не простить. Всё закончилось.

После кладбища поехали на поминки в небольшой ресторан. Оксана сидела с краю стола, почти не ела, отвечала односложно. Соседки переглядывались, шептались, быстро отводили глаза. В таких кругах новости не ходят — они расползаются, просачиваются через подъезды, телефоны, случайные встречи у магазина.

Когда гости начали расходиться, Роман подошёл к Оксане.

— Спасибо, что пришла.

— Она была бабушкой Марты.

— Нам надо поговорить.

— Не сегодня.

— Тогда когда?

Оксана посмотрела на него устало, без злости. Эта пустота в её взгляде оказалась страшнее крика.

— Я сама позвоню. Может, через неделю. Может, позже.

— Ты у матери?

— Да.

— Твои вещи в доме. Я ничего не трогал.

— Заберу, когда смогу.

Она надела пальто и пошла к выходу. Марта догнала её у дверей.

— Мам, я с тобой.

Оксана покачала головой.

— Побудь с отцом сегодня. Ему сейчас тяжелее.

— Но тебе тоже плохо.

— Со мной бабушка. А он один.

Марта обняла её крепко, почти отчаянно.

— Я люблю вас обоих.

— Я знаю, девочка.

Оксана ушла. Марта вернулась к отцу. Он крутил в пальцах пустую рюмку.

— Она меня ненавидит, — сказал Роман.

— Нет. Она просто устала.

— Для меня это одно и то же.

— Не одно. Ненависть — это когда ещё есть силы чувствовать. А у мамы этих сил к тебе больше нет.

Слова прозвучали жестоко. Но Роман не возразил.

Через неделю Оксана вернулась в школу. Дети шумели на переменах, тетради ждали проверки, на доске мел оставлял привычную белую пыль. Коллеги смотрели сочувственно, но вопросов не задавали. Только завуч Лариса Михайловна задержала её в коридоре.

— Оксан, я слышала. Нужна помощь — говори.

— Спасибо. Я справлюсь.

— Справишься. Ты крепче, чем думаешь.

Оксана не чувствовала себя крепкой. Она работала, объясняла темы, проверяла ошибки, ставила оценки и вечером возвращалась к матери. Ганна не лезла в душу. Просто ставила чай, включала телевизор, оставалась рядом. Иногда именно это и есть спасение.

На восьмой день позвонил Роман.

— Нам надо обсудить развод.

Оксана ждала этого слова, но всё равно замерла. Развод. Юридическая точка под двадцатью тремя годами.

— Хорошо. Когда?

— Я поговорю с юристом. Дом, счета, машины — надо оформить правильно.

— Дом твой. Машины твои. Счета тоже. Мне ничего не нужно.

На том конце повисла пауза.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да. Я не хочу делёжки, судов, взаимных претензий. Мне нужен покой, Роман. Не компенсация.

— Это несправедливо. Ты столько лет…

— Не надо покупать моё прошлое. Оно всё равно не вернётся.

Он молчал долго.