Дочь вернулась к матери после десяти лет разлуки, и та сразу поняла, что просто утешением здесь не обойтись

— Это не мое дело, — сказала Марта Андреевна. — Я судья, не следователь. Тарас прокурор, не следователь. Пусть каждый делает свою работу.

— Но ты предполагаешь?

— Предположения я не озвучиваю.

Они сели в машину.

— Ты не боишься, что они начнут давить на тебя? Через работу, через знакомых, через суд?

Марта Андреевна завела двигатель.

— За двадцать лет на меня пытались давить по-разному. Почти всегда люди ошибались в одном.

— В чем?

— Думали, что мне есть что терять в их понимании. У меня есть работа, которую я делаю честно. Муж, которому я доверяю. Кот, который меня терпит. И теперь дочь с внучкой.

Она вырулила со стоянки.

— Тем, что действительно важно, не шантажируют. Потому что это нельзя отнять приказом или угрозой.

— Дочь, — тихо повторила Олеся.

— Дочь, — так же спокойно подтвердила Марта Андреевна.

Иск Дарина Павловна подала в понедельник утром. К обеду адвокат Варвары Степановны сообщил ей, что поступили сразу два направления: гражданский иск по брачному договору и разделу имущества, а также заявление по незаконному увольнению в трудовой надзор.

Варвара Степановна положила трубку и долго смотрела на остывающий кофе. Ее тревожили не сами иски. Ее тревожило имя адвоката. Дарину Павловну Остапенко она знала. В деловых кругах это имя произносили без лишнего шума, но с уважением.

Девчонка без кола и двора, подумала она. Так она сказала Олесе совсем недавно. Женщина без опоры. Никуда не денется.

— Роман, — позвала она.

Сын вошел почти сразу.

— Узнай, кто ее мать.

Через час он вернулся бледнее обычного.

— Марта Андреевна Руденко. Судья местного суда. Стаж больше двадцати лет. Замужем за Тарасом Викторовичем Гнатюком.

— Гнатюк? — Варвара подняла глаза.

— Прокурор.

В кабинете стало очень тихо. Не пусто, а именно тихо — так бывает, когда расчет внезапно показывает ошибку, но еще не показывает ее цену.

— Почему ты не сказал мне, кто ее мать? — спросила Варвара Степановна.

— Я не знал. Олеся никогда о ней не говорила. Я думал, они окончательно поссорились.

— Они и поссорились, — сказала она. — Но теперь, похоже, нет.

Она подошла к окну и посмотрела на двор, где стояли две ее машины. Одну она купила после особенно удачного контракта. Тогда ей казалось, что это начало большого подъема. Возможно, это действительно было началом — только не того, что она представляла.

— Позови Мельника. Пусть приедет сегодня.

Адвокат Аркадий Мельник работал с ней много лет: дорогой, осторожный, умный. Вечером он приехал, выслушал и молчал дольше, чем обычно. Это уже было плохим знаком.

— По гражданскому делу бороться можно, — сказал он наконец. — Брачный договор составлен не без слабых мест, но и не без защиты. По трудовому спору сложнее, хотя тоже есть аргументы.

Он сделал паузу.

— Но главная проблема не в этом. По тендерам идет официальная проверка. Запрос пришел несколько дней назад. Если за ним стоит Гнатюк, пустым он не будет.

— Это проверка или уже дело?

— Пока проверка.

— Сколько времени?

— Мало.

Мельник смотрел прямо.

— И я должен сказать: если документы выглядят так, как я видел раньше, моя помощь имеет предел. Я веду гражданские и корпоративные споры. Уголовная часть — это другой специалист.

— Ты работаешь со мной двенадцать лет.

— Поэтому говорю честно.

Варвара Степановна жестом дала понять, что разговор окончен.

— Я подумаю.

Но думать было почти не о чем. Ее собственный холодный ум, который так долго помогал ей строить схемы и просчитывать чужую слабость, теперь с той же беспощадной ясностью показывал: она ошиблась в главном.

Олеся в тот день ничего не знала ни о Мельнике, ни о тревоге Варвары. Она отвела Злату в ближайшую школу, договорившись о временном переводе, пока семейная ситуация не прояснится. Злата вошла в класс деловито, с рюкзаком и зайцем. Учительница мягко попросила оставить игрушку в портфеле на время урока. Девочка согласилась, но уточнила:

— Он все равно будет слышать через ткань.

Учительница не нашлась что ответить, и это Злату вполне устроило.

— Как она? — спросила Марта Андреевна, когда Олеся вернулась.

— Спокойно. Даже не оглянулась.

— В кого-то пошла, — сказала мать.

За обедом Тарас Викторович был особенно молчалив. Олеся уже начинала понимать: если он ест медленнее обычного и смотрит чуть мимо тарелки, значит, его работа движется. Но он не обсуждал служебные дела за столом, и никто не спрашивал.

После обеда он взял пальто.

— Вернусь поздно…