Дочь вернулась к матери после десяти лет разлуки, и та сразу поняла, что просто утешением здесь не обойтись

— Знаю, — сказала Марта Андреевна.

Когда дверь за ним закрылась, она достала с полки тонкую папку и положила ее на стол.

— Олеся, садись.

Внутри были распечатки, схемы, заметки от руки.

— Прочитай. Не для того, чтобы лезть в работу следствия, а чтобы понимать механику.

Она говорила спокойно, но в этом спокойствии не было равнодушия. Олеся уже научилась различать оттенки материнского голоса: сухость, когда нужно остановить лишние эмоции; твердость, когда отступать нельзя; и вот эту особую ровность, когда Марта Андреевна заранее подставляла плечо, но делала это так, чтобы человек все равно стоял на ногах сам.

— Какую механику?

— Как строилась схема. Ты несколько лет работала в компании, где происходило преступление. Если ты не знала о нем, это твоя защита. Но следствие будет спрашивать подробно. Точность защищает. Путаница топит.

Олеся читала долго. Сначала строки сливались: названия фирм, даты договоров, суммы, номера актов. Потом мозг стал складывать их в схему, и от этой понятности становилось хуже. Она вспоминала, как сама звонила водителям, уточняла поставки, торопила кладовщиков, спорила с подрядчиками о сроках. В ее памяти все это было обычной работой, усталой, нервной, но честной. Теперь поверх знакомого проступала другая сетка — чужой расчет, чужое присвоение, чужая уверенность, что такие, как она, не заглянут слишком глубоко. Марта Андреевна ушла в кабинет, вернулась через час с двумя кружками чая и поставила одну рядом с дочерью.

— Они завышали стоимость примерно на треть, — сказала Олеся, когда дочитала. — На каждом объекте. Через подставных подрядчиков.

— Да.

— Я подписывала часть сопроводительных документов.

— Ты подписывала то, что входило в твои должностные обязанности. Подпись не доказывает, что ты знала о скрытой схеме. Но ты должна четко объяснить, что видела, что проверяла, что тебе говорили и о чем ты не знала.

— Я помню.

— Хорошо. Завтра Дарина Павловна хочет отдельно пройти с тобой эти вопросы.

Олеся держала кружку обеими руками, точно как в первый вечер.

— Мам, Романа посадят?

Марта Андреевна не отвела взгляда.

— Если будет доказано, что он знал и участвовал, последствия будут серьезные. Вероятнее всего — да, в какой-то форме. Степень решит суд.

— Он отец Златы.

— Да.

— Она будет спрашивать.

— Конечно. Не сейчас, но однажды. И ты должна будешь сказать ей правду. Не жестокую, не для мести, но правду.

Олеся вдруг вспомнила свое детство.

— Ты так говорила мне о папе?

— Да. Я говорила, что он был хорошим человеком, который болел и не успел. Это была правда.

— Я злилась, что ты не плакала при мне.

— Я плакала не при тебе.

— Я не знала.

— Ты и не должна была. Это было мое.

Тишина, которая наступила после этих слов, уже не была прежней. В ней не было холода. Только осторожность двух людей, заново учащихся не ранить друг друга каждым движением.

Злату Олеся забрала из школы в три. Девочка вышла из класса серьезная, с видом человека, который провел день полезно.

— Ну как? — спросила Олеся.

— Нормально. Один мальчик сказал, что динозавры жили до людей и до котов. Я сказала, что коты живут параллельно со всеми эпохами. Он не согласился.

— И что ты?

— Сказала, пусть проверит дома. Если у него есть кот, тот подтвердит.

Олеся рассмеялась. Не вежливо, не нервно, а по-настоящему. Сама удивилась этому смеху.

— Дедушка научил?

— Нет, — сказала Злата. — Дедушка говорит, что тот, кто спрашивает, часто умнее того, кто только отвечает. А про котов я сама придумала.

Через несколько дней Дарина Павловна сообщила, что суд принял иск к производству, назначено предварительное заседание. Трудовой надзор направил официальный запрос в фирму Левицких. Это означало: машина тронулась.

В тот же день Варвара Степановна позвонила Марте Андреевне. Номер был незнакомый, но Марта Андреевна ответила: по работе такие звонки случались часто.

— Марта Андреевна? Это Варвара Степановна Левицкая. Мать Романа…