Неблагодарный СЫН сдал дом с угасающей матерью
Пять лет пролетели словно один долгий, насыщенный выдох. 2015 год обрушился на город тяжелым, влажным летом. Плавился асфальт, раскаленный воздух дрожал над капотами застрявших в пробках автомобилей, а в просторном кабинете Анатолия Петровича на двадцать пятом этаже стеклянного бизнес-центра царил искусственный, пронизывающий до костей лед.
Богдан сидел на краю массивного кожаного кресла. Гладкая обивка неприятно холодила спину сквозь тонкую ткань дорогой импортной сорочки. Во рту пересохло, на языке — горьковатый металлический привкус паники.
Тесть стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Запах крепкого сигарного табака и тяжелого парфюма заполнял пространство, не оставляя Богдану места для вдоха. «Ты понимаешь, что эти цифры не просто ошибка?»
Анатолий Петрович медленно повернулся. Его голос звучал тихо, но от этой обманчивой мягкости по затылку Богдана поползли мурашки. Тесть небрежно бросил на полированную столешницу пухлую картонную папку.
Бумаги с шорохом разъехались веером. «Ты провалил три ключевых контракта за один квартал. Люди бегут из твоего отдела, как с тонущего парома».
Богдан судорожно сглотнул. Пальцы впились в деревянные подлокотники кресла так, что кожа на суставах натянулась. «Анатолий Петрович, на данном этапе рынок нестабилен. Я внедряю новую стратегию». — «Хватит сыпать заученными фразами». Кулак тестя с глухим стуком опустился на стол.
«Ты пуст, Богдан. Я пять лет пытался вылепить из тебя руководителя. Отправлял на стажировки, закрывал глаза на твою откровенную бездарность. Думал, ради Людмилы ты хоть немного постараешься отрастить хребет. Но ты умеешь только пускать пыль в глаза». — «Но как же Люда?» Голос Богдана дал предательскую петушиную трещину.
«Мы же семья. Вы не можете просто выкинуть меня на улицу». Анатолий Петрович усмехнулся.
В этой кривой улыбке было столько брезгливого презрения, что Богдан физически ощутил себя тем самым мальчишкой из родной деревни, донашивавшим чужие сапоги. «Семья строится на уважении, а моя дочь тебя презирает. Пиши заявление по собственному желанию. Иначе уволю по статье за халатность, и тебя даже дворником в приличную фирму не возьмут». Спустя час Богдан стоял перед дверью своей элитной квартиры. Ключ лязнул в замке.
В просторной прихожей пахло терпкими духами Людмилы и свежей типографской краской глянцевых журналов. Жена сидела в гостиной на белом диване, подпиливая ногти стеклянной пилочкой. Тонкий шелковый халат струился по ее фигуре.
Она даже не подняла на него глаз, услышав тяжелые шаги. «Люда, твой отец сошел с ума». Богдан нервно сдернул галстук, бросив его на спинку стула.
Ткань скользнула и бесшумно упала на паркет. «Он заставил меня написать заявление. Ты должна с ним поговорить. Объясни ему». — «Что объяснить?» Людмила сдула невидимую пыльцу с ногтя. Звук ее голоса был ровным, лишенным малейшего сочувствия.
«Что мой муж — ничтожество, которое не способно удержать готовое кресло? Папа прав. Ты тащишь нас на дно». Богдан замер.
Воздух в комнате вдруг стал вязким, словно его накачали невидимой смолой. Эхо. То самое эхо предательства, которое он сам когда-то обрушил на старую мать, теперь ударило в него с удесятеренной силой.
Он отрезал от себя Галину Степановну ради этой женщины, ради этого белого дивана и шелкового халата. А теперь его самого списывали в утиль за ненадобностью. «У меня нет сбережений, Люда. Все уходило на твои поездки, на твои шубы», — вырвалось у него отчаянно. «Это твои проблемы». Она изящно поднялась, поправив пояс халата.
«Квартира куплена до брака, машина оформлена на фирму отца. Даю тебе два дня, чтобы собрать вещи». Она ушла в спальню, щелкнув замком…
