Неожиданный финал одного выходного дня в загородном доме

Тамара Ивановна вернулась в кабинет через полчаса и по тому, как она закрыла за собой дверь, плотно, двумя руками придержав, чтобы не хлопнула, я понял, что новости такие, которые лучше говорить за закрытой дверью. Она села напротив меня, сцепила руки на столе и заговорила тем особым голосом, каким врачи сообщают диагноз, ровно, четко, без пауз, чтобы у тебя не было времени начать паниковать между словами. Сигнал телефона, с которого пришло сообщение, определили. Он был зарегистрирован на имя Виталия, но это был не его основной номер, а второй, о котором не знала ни Лена, ни кто-либо из его знакомых. Второй телефон, тайный, который он держал для отдельной жизни, той жизни, которую прятал за высоким забором и задернутыми шторами.

Сигнал засекли в черте города, на южной стороне, рядом с автовокзалом, но к моменту, когда туда выехал наряд, сигнал переместился на трассу. Виталий двигался и двигался быстро. Он сменил план. Билеты на автобус, те два билета из бардачка, были его первоначальным замыслом – тихо забрать Настю и раствориться. Но я сломал этот план, когда приехал раньше. Теперь он бежал один. И бежал не на автобусе, а на попутках или на машине, которую где-то раздобыл. Тамара Ивановна сказала, что объявлен перехват, что все посты на выездах из региона предупреждены, что его фотография уже разослана. Она говорила это уверенно, и я хотел ей верить, но в ее голосе было что-то еще, какая-то заноза, которую она пыталась скрыть и не могла.

Я спросил прямо, что еще нашли в доме. Она помолчала, посмотрела на Настю, которая продолжала рисовать в углу и предложила выйти в коридор. Мы вышли. Тамара Ивановна прислонилась к стене и некоторое время молчала, как будто подбирала слова. И я видел, как она устала, не физически, а той глубокой усталостью, которая накапливается у людей, годами смотрящих в чужую беду. Потом она заговорила.

В доме нашли дневник Виталия. Не записную книжку и не блокнот, а толстую тетрадь в клеточку, исписанную мелким аккуратным почерком. Он вел записи методично, по датам, как бухгалтер ведет отчетность. Только вместо цифр сумм там были описания того, что он делал с Леной и с Настей. Каждое наказание было записано и обосновано. У каждого действия была причина, аккуратно сформулированная, логически выстроенная. Как будто он не издевался над живыми людьми, а составлял инструкцию по дрессировке. Лена не так посмотрела, значит заперта в комнате на сутки. Лена попыталась позвонить подруге, значит телефон конфискован. Лена отказалась подчиниться, значит следуют последствия. Он не называл это насилием. Он называл это коррекцией поведения. И в этом, сказала Тамара Ивановна, было самое жуткое. Он не считал себя монстром. Он считал себя воспитателем.

Последние записи в тетради касались Насти. Виталий писал, что девочка становится неуправляемой, что она лжет и провоцирует конфликт. Под ложью он подразумевал то, что Настя несколько раз пыталась сказать мне по телефону, что дома плохо. Она не говорила прямо. Она была слишком напугана для этого, но она пыталась намекать теми странными фразами, которые я списывал на детскую фантазию. Клетка для собаки без собаки. Мама много спит. Виталий говорит, что мы скоро переедем далеко.

Каждый из этих намеков Виталий перехватывал, потому что слушал все Настины разговоры через второй телефон, подключенный к домашнему. И после каждого такого разговора следовало наказание. Последняя запись обрывалась на середине предложения, как будто его что-то прервало. Или как будто ему стало нечего записывать, потому что Лены к тому моменту уже не было в доме. Я стоял в коридоре полицейского участка, и стены вокруг меня слегка покачивались, хотя я понимал, что это покачиваюсь я сам.

Тамара Ивановна положила мне руку на плечо и сказала, что мне нужно сесть. Я сел на скамейку у стены и спросил, жива ли Лена. Тамара Ивановна сказала, что они не знают. Что тело не найдено. Что кровь в доме еще не исследована, и пока не готовы результаты, они не могут утверждать ничего. Но она добавила то, что сказать была не обязана, и что, видимо, сказала потому, что видела мое лицо. Количество крови, которое мы обнаружили, не обязательно означает летальный исход. Бывают травмы, при которых крови много, а человек жив. Я не даю вам надежду. Я говорю вам факт.

Я вернулся в кабинет к Насте. Она отложила карандаши и смотрела на дверь, ждала меня. Когда я вошел, она спросила, нашли ли маму. Я сказал, что ищут. Она кивнула, серьезно, по-взрослому, и сказала, что хочет рассказать мне кое-что, что не рассказала полицейским, потому что хотела рассказать сначала мне…

Продолжение истории НАЖИМАЙТЕ на кнопку ВПЕРЕД под рекламой 👇👇👇