Никто из медсестёр не мог найти к нему подход, но простая женщина неожиданно изменила всё

Эта фраза прозвучала тихо, почти устало, и оттого стала тревожнее любой прямой угрозы. Марта хотела спросить, что именно произошло с теми, кто говорил так раньше, но машина уже подъезжала к высоким воротам. За ними поднималась белокаменная резиденция — огромная, строгая, с арками, башнями, террасами и внутренними галереями. Она стояла посреди выжженного солнцем пространства так, словно была не домом, а чьей-то волей, застывшей в камне. Ворота разошлись плавно, без звука, и автомобиль въехал во двор, где мрамор отражал свет, а вода в фонтанах казалась невозможной роскошью среди жары.

О хозяине этого дома говорили почти вполголоса. Господин Демьян Гордейчук был человеком, о состоянии которого ходили легенды. Ему принадлежали гостиницы, корабли, земли, компании, связи и обязательства, переплетённые с судьбами множества людей. Но богатство уже давно перестало быть главным поводом для разговоров. Чаще вспоминали его болезнь. Приступы боли, тяжёлое дыхание, внезапная слабость, бессонные ночи, холодный пот, вспышки ярости, от которых каменели даже охранники, появлялись и уходили без ясной причины. Лучшие специалисты, которых приглашали из разных мест, оставляли после себя длинные заключения и ни одного ответа, способного что-то изменить.

За последние полгода из резиденции уехали шесть сиделок. Не спокойно завершили договор, не попросили заменить их на других, не сослались на семейные обстоятельства. Они именно уезжали — слишком быстро, слишком бледные, словно из комнат хозяина выходили не женщины в белой форме, а люди, вернувшиеся из места, где нельзя дышать. Каждой обещали крупную выплату, каждая надеялась выдержать хотя бы месяц, и каждая в итоге отказывалась от денег, повторяя почти одно и то же: оставаться рядом с ним невозможно.

В агентстве поначалу относились к этому проще. Богатые пациенты бывают капризны, дома с тайнами порождают слухи, а истории о проклятиях всегда растут там, где есть закрытые двери и деньги. Но затем шутки оборвались. Слишком похожими были лица тех, кто возвращался из резиденции. Слишком одинаково дрожали пальцы у женщин, которые ещё недавно считались опытными и невозмутимыми.

Последняя сиделка покидала дом ночью. В коридоре стоял тяжёлый запах лекарств, пряной смолы и страха. Женщина снимала медицинский халат медленно, будто ткань держала её за плечи. На тонкой цепочке у неё висел маленький знак, и она сжимала его так крепко, что пальцы побелели.

— Я туда больше не войду, — прошептала она. — Что бы мне ни обещали. Не войду.

Мирослава стояла напротив неё, прямая и сдержанная. Лицо её оставалось спокойным, но тени под глазами выдавали долгие бессонные ночи.

— Вас никто не удерживает, — ответила она. — Но каждый уход оставляет после себя след.

Когда двери за женщиной закрылись, резиденция снова погрузилась в глухую тишину. Ночной ветер шевелил деревья за окнами, и в этом шорохе будто слышалось предупреждение. Мирослава ещё долго стояла посреди коридора, потом подняла глаза к тёмному потолку и произнесла почти беззвучно:

— Господин, нам придётся искать новую сиделку.

Из глубины комнаты донёсся низкий, сорванный голос:

— Последнюю. Больше никого.

Теперь этой последней была Марта.

Её провели через длинные залы, где свет от люстр отражался в блестящих полах, а каждый шаг отдавался мягким эхом. На стенах висели портреты одного мужчины. На ранних полотнах он казался воплощением силы: прямой стан, смуглое лицо, гордый разворот плеч, взгляд человека, привыкшего не просить, а решать. На более поздних портретах черты становились жёстче, лицо — суше, взгляд — темнее, словно болезнь не просто забирала годы, а медленно вытягивала из него живой свет.

— Это он? — спросила Марта, остановившись у большого портрета.

— Да. Господин Демьян Гордейчук.

— Сколько ему лет?

— Около сорока. Но в тяжёлые дни он выглядит так, будто прожил вдвое больше.

Где-то в глубине дома раздался глухой удар. Мирослава едва заметно вздрогнула, но сразу выпрямилась.

— Вам нужно к нему. Он знает, что вы приехали.

Марта глубоко вдохнула. Она привыкла входить в палаты, где пахло болью, страхом, кровью, лекарствами, надеждой. Но этот коридор был другим. Здесь всё было слишком тихо, слишком вычищено, слишком дорого, и именно эта безупречность давила сильнее беспорядка. Когда тяжёлые резные двери раскрылись, из полумрака комнаты прозвучал низкий голос:

— Проверим, окажетесь ли вы крепче предыдущих…