Никто из медсестёр не мог найти к нему подход, но простая женщина неожиданно изменила всё

Он сидел в кресле у камина, хотя за окнами стояла жара. На нём был светлый домашний халат, тёмные волосы лежали небрежно, лицо казалось неподвижным от усталости. Но глаза — светло-карие, глубокие, беспокойные — встретили Марту так резко, что она на секунду почувствовала, будто воздух в комнате стал гуще.

— Вы новая? — спросил он.

— Да. Доктор Марта Савчук.

— Доктор, — повторил он с кривой усмешкой. — Все доктора начинают одинаково. С уверенности, что смогут помочь. Потом их вещи поспешно несут к машине.

— Я не люблю уходить, не закончив работу.

Демьян поднялся медленно. Он оказался выше, чем она думала. Даже слабость, заметная в движениях, не стирала той властности, которую некоторые люди носят без усилия. Он смотрел не с интересом, а с вызовом, словно давно решил, что любой человек рядом рано или поздно отступит.

— Ваши документы проверили. Первые тридцать дней считаются испытательными. Если выдержите, договор начнёт действовать полностью.

— Меня это устраивает.

— И вы не боитесь?

Марта чуть заметно пожала плечами.

— Боюсь. Но письма о долге за квартиру пугают меня регулярнее, чем незнакомый пациент в дорогом халате.

В его лице на мгновение что-то изменилось. Не улыбка ещё, но тень неожиданного интереса.

— По крайней мере, вы честны.

Он отвернулся, словно разговор исчерпал себя.

— Мирослава покажет вам медицинский блок. На сегодня всё.

Марта вышла с ощущением, будто у неё за спиной пронёсся горячий поток воздуха. Только в коридоре она поняла, что всё это время держала пальцы сжатыми, как после сложной процедуры.

Комната, отведённая ей, была больше всей её квартиры. Широкая кровать, белый камень, мягкие ковры, окна в сад, где густели апельсиновые деревья. На столике лежала папка с правилами. Марта открыла её и почти сразу тихо усмехнулась. Не входить к господину без вызова. Не задавать личных вопросов. Не обсуждать состояние пациента с персоналом. Не смотреть прямо в глаза, если он не обратился первым. Не выходить за пределы разрешённых зон резиденции.

Эти пункты больше походили не на медицинский протокол, а на инструкцию для человека, случайно оказавшегося при старинном дворе. Марта закрыла папку, но тревога не ушла. За нелепостью правил проступало другое: если шесть опытных женщин уехали отсюда почти бегом, значит, дело было не только в капризах богатого больного.

Ночью она долго лежала без сна. За окнами шуршали пальмы, где-то в саду звенели насекомые, огромный дом жил своим ночным телом: редкими шагами, далёким щелчком двери, слабым гулом вентиляции. Потом из другого крыла донёсся стон. Сдавленный, рваный, такой, каким кричит человек, из последних сил пытающийся не кричать.

Марта резко села. Сердце ударило в грудь. Она знала, кто это. Несколько минут она сидела неподвижно, затем встала, дошла до двери и замерла, держа в руке стетоскоп. Правила запрещали идти без вызова. Но всё, чему её учили годы работы, требовало нарушить этот запрет.

Она не пошла. Осталась у двери, слушая чужую боль сквозь стены. И впервые за всё время подумала не о деньгах, не о договоре и не о том, что может случиться с её квартирой. Там, в другом крыле, мучился не грозный хозяин дома, не человек из слухов и не богатый самодур. Там был больной, которому больно так глубоко, что тело уже не справлялось.

Утром Мирослава отвела её в медицинский блок. Помещение сияло чистотой и дорогой точностью: аппараты, мониторы, шкафы с препаратами, стерильные поверхности, диагностическое оборудование, о котором в обычной больнице Марта могла бы только мечтать.

— Здесь вы будете готовить назначения и вести записи, — объясняла Мирослава. — У господина нет постоянного режима. Иногда он просыпается к полудню, иногда ближе к вечеру. Ночи почти всегда тяжёлые.

— Бессонница?

— Кошмары. Сильные средства помогают ненадолго. Бывает, не помогают совсем.

Марта открыла электронное досье и с каждой страницей хмурилась сильнее. Боли в груди без устойчивой сердечной причины. Нарушения ритма, одышка, потливость, обморочная слабость, вспышки гнева, панические реакции, после которых анализы не объясняли масштаб приступов. Снимки не показывали явной патологии. Заключения врачей были осторожными, размытыми, словно каждый специалист боялся назвать то, что не укладывалось в привычную схему.

— Это может быть тяжёлая психосоматическая реакция, — сказала Марта, не отрываясь от записей.

Мирослава посмотрела на неё напряжённо.

— При нём лучше так не говорить. Он не выносит намёков, что причина в голове.

— Я не сказала, что он выдумывает боль. Боль бывает настоящей даже тогда, когда её источник не виден на снимке.

Мирослава будто собиралась ответить, но промолчала…