Во время прощания пёс неожиданно бросился к траурному венку, и вскоре стало ясно, что он что-то почувствовал
Мария держала траурный венок так крепко, что проволочные стебли впивались ей в ладони. Пальцы давно онемели от холода и напряжения, но она не разжимала их, будто именно этот круг из искусственных еловых веток, белых лилий и черной ленты удерживал ее на ногах.
— Поставь уже, — тихо, почти сквозь зубы сказал рядом Павел, брат покойного. — Люди ждут.
Мария не сразу поняла, что он говорит ей. Перед глазами всё плыло: темные пальто, мокрые зонты, серые лица соседей, знакомых по работе, дальних родственников, которые приехали не столько проститься, сколько посмотреть, как она держится. А она не держалась. Просто стояла.
Гроб с Николаем был накрыт крышкой. Еще час назад она видела его лицо — чужое, восковое, неподвижное. Ей казалось, что это ошибка, что он сейчас нахмурится, как бывало по утрам, когда будильник звонил слишком рано, и хрипло скажет: «Маш, ну выключи уже эту пилу». Но крышку закрыли. Глухой стук молотка прошел по ее костям.
— Мария, — снова сказал Павел, уже громче. — Не надо устраивать сцен.
Она подняла на него глаза.
Он стоял прямо, гладко выбритый, в дорогом темном пальто. Ни слезинки. Только раздражение у губ. Рядом с ним его жена Ольга держала платок у носа, но платок был сухой. Чуть позади переминалась с ноги на ногу их взрослая дочь Лена, накрашенная слишком аккуратно для такого дня.
У Марии в горле стоял ком.
— Я ничего не устраиваю, — сказала она одними губами.
Павел наклонился ближе, и от него пахнуло мятной жвачкой.
— Ты уже устроила. Вся семья знает, как он ушел. Один в доме. Пока ты неизвестно где была.
Мария дернулась, будто он ударил ее при людях.
— Я была в аптеке.
— Конечно. В аптеке. В такую погоду. Без телефона. На сорок минут.
Она хотела ответить, что телефон сел, что Николай сам попросил ее съездить за лекарством, потому что ночью у него опять сжимало грудь. Хотела сказать, что он махнул рукой: «Да что ты паникуешь, мне просто надо таблетки обновить». Хотела объяснить это в десятый, сотый раз. Но слова застряли.
Эти дни все объяснения возвращались к ней грязью.
Сначала — скорая, врач, тихий голос: «Нам очень жаль». Потом Павел, ворвавшийся в их дом еще до того, как тело увезли, и его первый вопрос был не о брате, а о документах.
— Где папка с завещанием?
Тогда Мария смотрела на него, не понимая.
— Паша… Коля умер.
— Я вижу.
И вот теперь он стоял у могилы, рядом с закрытым гробом, и смотрел на нее так, будто она была не вдовой, а обвиняемой.
Из толпы донесся шепот:
— Говорят, дом на нее переписал…
— А брату ничего?
— Да кто его знает, что там было…
