Обычный приём у врача неожиданно превратился в тревожную историю после слов 70-летней женщины…
До срока оставалось недель пять или шесть, но Вера уже ходила тяжело, переваливаясь, держась за поясницу и останавливаясь передохнуть через каждые десять шагов.
Дом Лапиных стоял на окраине, у самого леса. Небольшой бревенчатый дом с двумя комнатами, печью, хозяйственным тамбуром и крытым двором, где мычала корова и квохтали куры.
Зимой дом к утру промерзал. Вера вставала засветло, раздувала угли, ставила на огонь тяжёлую кастрюлю с водой и ждала, когда станет достаточно тепло, чтобы выбраться из-под лоскутного одеяла.
В то утро, тринадцатого февраля, Фёдор ушёл на делянку затемно. Вера осталась одна. Наносила воды из колодца — четыре ведра, больше не смогла. Протопила печь, покормила скотину.
К обеду ей стало так тяжело, что она легла прямо на лавку в кухне, подложив под поясницу скрученное полотенце.
За окном мело. Февраль в тот год был свирепым: мороз давил, ветер гнал позёмку, и от леса до крайнего дома порой не было видно ни следа, хотя идти там было совсем недалеко. Дорога в ближайший город не работала уже вторую неделю, автобус не ходил. Последняя техника, которая пыталась пробить колею, застряла в наледи километрах в пяти от деревни и ждала подмоги.
Вера лежала и слушала, как воет ветер в трубе. Ребёнок внутри шевелился сильно, настойчиво, будто пытался куда-то выбраться раньше срока.
Она положила ладонь на живот.
— Тише, Серёженька, — прошептала она, хотя имени они ещё не выбрали и пол наверняка не знали. — Тише. Рано ещё. Потерпи.
Мальчик не послушал. Мальчики редко слушают.
В каждой деревне есть человек, к которому идут, когда больше идти не к кому. В Кедровке таким человеком была Нюра Пашкова.
Ей было семнадцать: тонкая, быстрая девчонка с тёмной косой и серьёзными не по возрасту глазами. В школе, которую закрыли, когда ей исполнилось четырнадцать, она училась на одни пятёрки. Могла бы поступить в медицинское училище, но не поступила. Мать не отпускала. А потом мать ушла, и отпускать стало некому.
Мать Нюры, Дарья Матвеевна Пашкова, была тем самым человеком, без которого в Кедровке было бы ещё страшнее жить. Повитухой, травницей, знахаркой — называли по-разному, а суть была одна. Она принимала роды, вправляла вывихи, варила отвары от кашля и заговаривала зубную боль.
Настоящий врач появлялся в Кедровке раз в три месяца на полдня. Дарья Матвеевна работала каждый день.
Когда мать заболела — быстро, страшно, без надежды, — Нюре было четырнадцать. Дарья Матвеевна угасла за два месяца, но перед смертью успела передать дочери всё, что знала. Не в учебниках — в истрёпанной тетрадке, исписанной мелким кривым почерком.
Рецепты отваров. Способы сбить жар. Как перевязать рану. Как принять ребёнка. Как не дать человеку уйти, если у него ещё есть шанс.
На последней странице была короткая запись, обведённая двойной рамкой. Нюра прочитала её тогда, не поняла и закрыла тетрадку. Потом перечитывала ещё дважды. И каждый раз холодела внутри.
К семнадцати годам Нюра приняла в Кедровке пять родов. Все — без осложнений, слава богу. Прикладывала капустный лист при воспалении, поила липовым чаем при простуде, ставила на ноги детей после коклюша.
Старухи доверяли ей безоговорочно:
