Обычный приём у врача неожиданно превратился в тревожную историю после слов 70-летней женщины…
— Дарьина дочь. Такая же.
Мужики относились скептически, но когда прихватывала спина или раздувало палец после неудачного удара топором, шли к Нюре, глядя в пол и бурча что-то невнятное.
Вере Нюра была больше, чем соседка. Больше, чем подруга. Нюра оказалась первым человеком в Кедровке, который заговорил с приезжей не из вежливости, а из интереса.
Они были почти ровесницы, всего два года разницы. Вера — открытая, тёплая, говорливая. Нюра — сдержанная, наблюдательная, с неожиданным сухим юмором. Вместе они были как чай с мёдом: каждая делала другую лучше.
Когда Вера забеременела, Нюра взяла её под своё крыло. Приходила через день, щупала живот, слушала, прижавшись ухом, заставляла пить отвар из крапивы — для силы. Записывала в свою тетрадку:
«Верка. Седьмой месяц. Мальчик. Крупный. Лежит правильно. Пока всё хорошо».
«Пока» было ключевым словом. Нюра добавляла его машинально, потому что мать учила: никогда не обещай, что всё будет хорошо. Обещай только, что ты рядом.
Вечерами, когда Фёдор засыпал после ужина на лавке, а двор затихал, Нюра сидела у Веры за столом, грела руки о кружку и говорила о том, о чём обычно молчала.
— Я уеду, Верка. Когда-нибудь выберусь отсюда. Хочу настоящую медицину выучить. Не травки эти, не заговоры. Настоящую. Чтобы знать, что внутри человека. Чтобы мочь по-настоящему помочь, а не гадать, обойдётся или нет.
Вера смотрела на подругу, на её худые жилистые руки, на упрямую складку между бровей — и верила каждому слову.
— Ты справишься, Нюрка. Ты вообще всё можешь.
Нюра усмехалась и отводила взгляд. Она знала то, чего не знала Вера. Есть вещи, которые не может никто. Есть ситуации, где даже опытный хирург разведёт руками, а уж деревенская девчонка с тетрадкой и сушёной ромашкой — тем более.
Но до той февральской ночи оставалась ещё неделя, и Нюра ещё не знала, что судьба готовит ей проверку, к которой невозможно подготовиться.
Вера проснулась от боли.
Не от обычных ноющих схваток, к которым уже начала привыкать, а от чего-то острого, рвущего, неправильного. Боль пришла волной, сдавила живот и не отпустила.
В тишине зимней ночи она услышала собственный крик — далёкий, чужой, будто кричала не она.
Под одеялом было мокро и тепло. Вера откинула край и в тусклом свете ночной лампы увидела тёмное расплывающееся пятно на простыне. Алое. Большое.
— Федя!
Голос сорвался.
Фёдор вскочил с лавки, где спал одетым. Печь протопили с вечера, но к утру дом выстыл. Он увидел простыню — и побелел. Его большие руки, которые валили деревья и ворочали брёвна, беспомощно зависли в воздухе.
— Что, Верка? Что?
