Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

— Что с Ульяной? — спросила одна из женщин, и голос у неё стал тише.

Раиса оглянулась на неё с таким видом, будто только этого вопроса и ждала.

— А то. Слегла Ульяна. Парализовало. Лежит теперь, в потолок смотрит, сказать ничего не может. Глаза только живые. Невестка к ней бегает, сын ходит, Павел сам еле держится. Вот тебе и правдорубка. Всю жизнь всем в лицо правду швыряла, а свою не вынесла.

— Раиса, замолчи, — сказала Христина.

Но та уже распалилась. Ей казалось, что все смотрят на неё, слушают, ждут. А когда её слушали, она оживала. Болезни, одиночество, пьющие сыновья, пустой дом, горечь прожитых лет — всё отступало. Оставался только язык, острый, быстрый, неутомимый. Им она защищалась, нападала, доказывала себе, что всё ещё нужна людям хотя бы как вестница чужих бед.

— А что я такого сказала? — вскинулась Раиса. — Разве неправда? Ульяна всю жизнь чужих детей судила. Моих сыновей алкашами называла, твою жизнь перемалывала, Олену с Остапом полоскала. А своя дочь что вытворила? Мужа из семьи увела, с пасынком связалась, от газа угорела. Ещё и ребёнка бросила. Вот где грех на грехе.

— Ты сейчас не о Лесе говоришь, — тихо сказала Христина. — Ты о себе говоришь.

— Это как понимать?

— Так и понимать. Тебя не Леся мучает. И не Марта. И не Олена с Романом. Тебя мучит, что Ульяну теперь жалеют. А тебя не жалеют.

Раиса побледнела, потом лицо её пошло пятнами.

— Ишь ты, какая мудрая стала.

— Не мудрая. Просто наслушалась вас всех за прилавком. Каждая приходит будто за солью, а на самом деле за чужой кровью. У одной дочь умерла — вы обсуждаете, как она умерла. У другой ребёнок нашёлся — вы считаете, кому стыднее. У третьей муж ушёл — вы смотрите, кто выиграл. Вам всё мало.

— А ты сама разве не слушала? — огрызнулась Раиса. — Тоже стояла и слушала. Не святая.

— Не святая. Я тоже злилась, завидовала, боялась, ревновала. Я тоже не лучше многих. Но хоть сегодня, хоть сейчас можно остановиться. Ульяна лежит без слов. Может, это не ей одной знак. Может, всем нам. Но ты и её беду тащишь на прилавок, как товар.

Раиса дёрнула подбородком.

— А я считаю, что правду надо знать вовремя. Знала бы Ульяна раньше, может, сердце привыкло бы понемногу. А так одно за другим: дочь — позор, смерть, внучка. Не выдержала. Вот и лежит теперь. А узнай она тогда, когда ещё крепкая была, глядишь, и удар был бы не такой…