Цыганка в дороге предупредила меня вернуться домой без света, и вскоре я поняла, что её слова были не случайны

— До места, куда собралась, ты не доберёшься.

Ирина вздрогнула так, будто кто-то коснулся её плеча ледяными пальцами. Она как раз пыталась одной рукой затолкнуть сумку на верхнюю полку, другой придерживала Назарчика, горячего, сонного и капризного, и уже собиралась пробормотать дежурное извинение перед попутчицей за детский плач. Но сказанная фраза остановила её посреди движения.

Голос прозвучал негромко. Без нажима, без театральной таинственности, почти буднично. Оттого фраза показалась особенно чужой в тесном купе, где пахло мокрой одеждой и железом.

— Простите, что? — Ирина медленно обернулась.

На нижней полке у окна сидела женщина в тёмной кофте, длинной юбке и выцветшем платке. Ничего броского: ни звенящих украшений, ни яркой помады, ни нарочитой загадочности. Только глаза — пристальные, тяжёлые, слишком внимательные. Казалось, она смотрит не на лицо, а куда-то глубже, туда, куда чужим людям входить не положено.

— Говорю, не доедешь, — повторила незнакомка.

Назарчик всхлипнул громче, словно откликнулся на её слова. Ирина устало втянула воздух.

— У меня ребёнок заболел, — сказала она сухо, прижимая сына к себе. — Давайте без этих разговоров. Пожалуйста.

Женщина кивнула, будто приняла отказ. Не обиделась, просто откинулась к стенке и замолчала. Ирина отвернулась, достала из сумки поильник, потом салфетки, потом маленькую машинку, сама уже не понимая, что ищет. Пальцы слушались плохо не из-за странной фразы, а из-за ночи без сна: склад, холодный пол, коробки, сканер, гул ламп. Потом дорога до вокзала, толпа, билет, поезд — и всё это с годовалым ребёнком на руках, у которого с утра держался жар.

— Ну всё, мой хороший, тише, — шептала она, поднося поильник к его губам. — Сейчас попьём. Сейчас станет легче.

Назарчик выгибался, отворачивался, утыкался мокрым лицом ей в куртку. Щёки пылали, дыхание было частым и прерывистым. Ирина на мгновение прикрыла глаза. Ей казалось, стоит ей сесть по-настоящему, расслабить спину хотя бы на минуту, и она больше не сможет подняться.

Поезд дёрнулся, металл под ногами глухо ответил, за окном поплыли платформы, серые стены, чужие лица. Купе наполнилось равномерным стуком и покачиванием, но легче не стало. Ирина усадила сына рядом, сунула ему мягкую книжку, затем машинку. Назарчик сердито отбросил игрушку, она стукнулась о пол, и он снова заплакал.

— Ма… — выдохнул он жалобно, больше от бессилия, чем осознанно.

— Я рядом, — сразу отозвалась Ирина, слишком быстро, словно боялась опоздать даже на этот слабый зов. — Я здесь, сынок.

Она чувствовала на себе взгляд. Не навязчивый и не наглый, но постоянный, как холодный сквозняк из щели. Ирина подняла глаза. Незнакомка смотрела не на неё, а на ребёнка. Смотрела внимательно, тревожно, будто видела в его плаче что-то ещё.

— Температура у него, — тихо сказала женщина. — Но плачет сейчас не только он.

— В каком смысле? — Ирина нахмурилась…