Девушка из детдома купила старое кафе, над которым все смеялись, и уже через месяц заставила бывшего хозяина замолчать

— Назар Остапович, вы отдаёте себе отчёт, что эта бумага не шуточная? — Роман Павлович всё-таки поднял глаза от договора. — После подписи сделка будет иметь полную силу. Помещение, оборудование, остатки имущества — всё перейдёт покупателю.

Назар посмотрел на юриста с ленивым удивлением, словно взрослому человеку вдруг пришлось объяснять слишком очевидную вещь ребёнку.

— Роман Павлович, ну не начинайте. Это кафе полгода тянуло из меня по сорок тысяч каждый месяц. Я даже ни разу туда нормально не заехал. Отец когда-то купил — сам уже не помнит зачем. Пусть хотя бы так исчезнет с баланса.

Он поправил манжету, застегнул пуговицу и усмехнулся уголком губ.

— На счёте этой компании, кстати, что осталось?

— Практически ничего.

— Вот видите. Богатство века.

Роман Павлович не улыбнулся. Он положил перед ним последнюю страницу, указал на строку для подписи. Назар подписал быстро, даже не глядя на текст. Ручка скользнула по бумаге с той лёгкостью, с какой он обычно оставлял автографы на квитанциях в дорогих ресторанах.

— Кто вообще нашёлся? — спросил он, забирая свой экземпляр. Сложил договор неровно, небрежно сунул во внутренний карман пиджака. — Вы говорили, какая-то девушка пришла?

— Молодая, — ответил юрист. — Деньги принесла наличными. Ровно тысячу. В конверте.

Назар рассмеялся сразу — открыто, громко, откинув голову, будто ему рассказали удачную шутку на скучной встрече.

— В конверте? Серьёзно? Она хоть поняла, что берёт?

— Я объяснил. Район непроходной, кафе долго закрыто, оборудование старое. Долгов нет, но и прибыли ждать неоткуда. Она слушала внимательно.

— И всё равно?

— Всё равно.

Назар покачал головой с видом человека, которому жизнь неожиданно подкинула бесплатный анекдот.

— Ну что ж. Удачи ей.

Он вышел в коридор, продолжая посмеиваться уже тише, под нос. Роман Павлович дождался, пока шаги за дверью растворятся, потом медленно снял очки. Только тогда он позволил себе улыбнуться — не вслух, не широко, а почти незаметно, вниз, в тёмную поверхность стола…