Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы
Остап тяжело вздохнул.
— Село без них оглохнет.
— Село без них сначала вздохнёт. А потом поймёт, что привыкло к их голосам.
— Ты ж сама их терпеть не могла.
— Не могла. А теперь жалко. Ульяну жалко. Раису жалко. Их детей жалко. Олену жалко. Марту. Романа. Даже Лесю жалко, хотя столько бед от её страха пошло.
— Всех тебе жалко.
— Не всех. Себя тоже, наконец, жалко стало.
Остап поднял брови.
— Тебя?
— А почему нет? Я столько лет боялась, что ты к Олене вернёшься. Ревновала к Марте, к тому дому, к твоей ответственности, которую сама же не понимала. Потом родила Тараса и всё равно боялась. А теперь смотрю на это всё и думаю: жизнь короткая. Очень короткая. Мы её тратим на страх, на обиды, на чужие слова, а потом один удар — и всё. Человек лежит и глазами просит воды.
Остап подошёл и обнял её за плечи. Христина не отстранилась.
— Мы с тобой тоже дураками были, — сказал он.
— Были. И ещё будем, наверное. Люди редко умнеют окончательно.
— Но я никуда не ушёл.
— Знаю.
— И Марту не брошу.
Христина закрыла глаза. Раньше эти слова резанули бы её, как ножом. А теперь внутри не вспыхнуло прежней злости. Только усталое понимание: есть связи, которые не обязательно отнимать у других, чтобы сохранить своё.
— Не бросай, — сказала она. — Только Тарасу объясни, что любовь не делят как пирог. Если одному дал кусок, другому не обязательно останется меньше.
Остап усмехнулся.
— Это ты мне сейчас мудрость такую сказала?
— Это я себе сказала. Ты просто рядом стоял.
Они помолчали. За стеной магазина кто-то прошёл по улице, скрипнула сухая земля под ногами — погода менялась, времена года сменяли друг друга, а люди всё так же жили, ссорились, любили, ошибались.
— Олена как? — спросила Христина.
— Держится. Она всегда держится.
— Ей тяжелее всех.
— Почему?
— Потому что все сделали что-то, а она только любила. И теперь расплачивается тоже она.
Остап хотел возразить, но не стал. В этих словах было слишком много правды…
