Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

Остап пришёл ближе к вечеру. Он вошёл не так, как обычно входил в магазин, — широко, уверенно, с хозяйским видом человека, которого здесь всегда ждут. Теперь остановился у двери и огляделся, будто в знакомом помещении после дневной беды всё стало чужим.

— Слышал, Раису прямо здесь скрутило? — спросил он глухо. — Что говорят?

Христина подняла голову. За день она будто прожила целую неделю. Голос Раисы, её перекошенное лицо, рухнувшее тело — всё стояло перед глазами.

— Удар, — сказала она. — Говорить не может. Только глазами показывает, если что нужно.

Остап сел на ящик у стены и долго смотрел в пол.

— В больницу не взяли?

— Сказали, дома смотреть надо. Состояние тяжёлое. Сколько так пролежит — никто не знает. Может, день. Может, месяц. Может, год. Кто же скажет?

Остап провёл ладонью по лицу. Он был взрослый, сильный, упрямый человек, привыкший решать дела быстро и жёстко. Но перед такой бедой все его привычные силы оказались бесполезны.

— На таких, как она, злишься годами, — сказал он. — За язык. За то, что всюду лезет. За то, что тебя цепляет, Олену, всех подряд. А потом видишь человека без слов — и злость как-то глупо выглядит. Будто махал кулаками на ветер.

— Так бывает, — тихо ответила Христина. — Пока человек шумит, кажется, что от него одни хлопоты. А замолчит — и понимаешь, что вместе с ним из жизни ушло что-то живое.

Остап кивнул, но будто не ей, а своим мыслям.

— Она если тебя обижала… Ты не держи.

Христина грустно усмехнулась.

— Кто из нас кого не обижал, Остап? Все мы друг друга словами били. Кто сильнее, кто слабее. Просто у одних удар заметен, а у других нет.

Он посмотрел на неё.

— Ты сегодня какая-то не такая.

— А какой мне быть? Раису у меня в магазине удар хватил. Ульяна лежит. Две женщины, которые громче всех говорили, теперь обе молчат. Вот думаю: может, Бог не зря человеку один рот дал. Чтобы берег его…