Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

Олена видела: с Лесей что-то случилось. Девушка стала резкой, злой, будто внутри у неё сидела заноза, отравлявшая всё. Раньше она была тихая, мягкая, улыбчивая. Теперь — холодный взгляд, колючие слова, напряжённые плечи.

Олена думала поговорить с Ульяной Петровной, намекнуть: присмотрись к дочери, не упусти. Но быстро отказалась от этой мысли. Скажи Грицихе хоть слово — скандала не оберёшься. Только-только соседка перестала цепляться к ней из-за Марты, и лезть к ней с советами было всё равно что палкой в осиное гнездо.

Да и своих забот хватало.

Христина должна была родить месяца через три, а Остап будто с ума сошёл. Почти каждый день приходил к Марте. Девочка радовалась, тянула к нему ручки, лепетала:

— Па! Па!

И Остап от этого сиял, будто солнце вышло специально для него.

Олена не могла запретить. По документам он был отцом. Да и помогал щедро: деньги приносил, вещи, лекарства, игрушки. Но сплетни… Они бежали по селу быстрее новостей из телевизора. То говорили, что Марта на самом деле родная дочь Остапа от Нади, а Олена прикрывает их стыд. То — что Олена приворожила бывшего мужа, поэтому он не разводится и не женится на беременной Христине. То — что сама Христина неизвестно от кого ждёт ребёнка, потому Остап и сомневается.

Олена старалась не слушать. Но Марта росла. Скоро она начнёт понимать, и тогда эти слова будут ранить уже не Олену, а девочку. Хоть бери ребёнка и беги из деревни. Только куда? И разве убежишь от людей, от слухов, от самой себя?

— Остап, приходи реже, — попросила она однажды. — Сплетни надоели. Вам, мужчинам, что? С вас как вода. А у меня Марта растёт, душа нежная. Зачем её с малых лет травить? И Христину пожалей. Она беременная, нервничает. Твоего ребёнка носит.

— Не могу я от Марты отказаться, — сказал он глухо. — Слышишь, как зовёт? «Па». Какую надо иметь душу, чтобы отвернуться? Она ждёт меня, я вижу. Руки тянет. Не отрезай меня от неё, Олена. Больно.

— Господи, что мне с тобой делать? Калитку, что ли, на крючок закрывать?

— Калитку закроешь. Имеешь право. А вот душу мою не закроешь. Не забегай вперёд. Будем решать, когда придёт время.

Так они и жили: Олена между страхом и благодарностью, Остап между новой семьёй и странной нежностью к девочке, которую сам не родил и не зачал, но почему-то считал своей.

Ирина, напротив, Марту видеть не могла. Девочка росла, и с каждым годом ей всё явственнее мерещилось в её чертах что-то романовское. Неужели никто, кроме неё, не замечает? Марта мозолила ей глаза. Как наказание. Как живое напоминание о том, что Роман когда-то мог принадлежать другой.

Хуже всего было то, что Соня с Мартой сдружились. С раннего детства — не разлей вода.

— Не приводи Марту в дом, — твердила Ирина дочери. — Играйте на улице. Или у них во дворе. У нас ей нечего делать.

— Почему? — спрашивала Соня.

— Потому.

— Но она моя подруга.

— Вот за двором и дружите.

Роман пытался заступаться:

— Ира, что ты взъелась на ребёнка? Хорошая девочка. Что она тебе сделала?

— Нечего ей у нас ошиваться. Вороватая она, вот что.

Соня тут же плакала:

— Мама, зачем ты врёшь? Марта ничего не ворует.

— Ты мала ещё мать учить, — кричала Ирина. — Я людей насквозь вижу.

Соня убегала в комнату, а Роман молча смотрел на жену.

— Сколько в тебе злобы, Ира. Как она тебя саму ещё не съела?

— Ждёшь, когда я подохну, чтобы по бабам бегать? Не дождёшься.

Роман уходил во двор. Спорить было бесполезно.

Шли годы. У Христины родился сын Тарас. Остап был счастлив, но от Марты не отдалился. Христина терпела, хотя иногда срывалась.

— Тарасу уже восемь, а мы всё живём без росписи, — говорила она. — Бабы смеются. Мол, твой Остап вовсе не твой, а Оленин. К ней ходит, с ней не разводится, неродная Марта ему роднее сына.

— Дети для меня важнее бабьих сплетен, — отвечал Остап. — К Марте ходил и буду ходить. Тарас — мой сын, наследник. И его я люблю. Один палец порежь или другой — одинаково больно.

— А меня?

— И тебя, дурёху, люблю. Не любил бы — жил бы с тобой?

Он умел переводить ссору в шутку, и Христина, ворча, всё равно улыбалась.

Однажды Олена сама заговорила о разводе:

— Остап, давай уже оформим всё как положено. Марта большая, знает, что приёмная. Тарас тоже растёт. Христина сколько терпит? Нечестно это.

— Замуж собралась? — прищурился Остап.

— Нет. Пока нет.

— Пока?

— Как Бог даст.

Он усмехнулся, но недобро.

— Не тебе говорить о честности. Как Марту удочеряли, всё честно было? Пусть остаётся как есть. Если со мной что случится, Христина тебе ничего не даст. Тарас на меня записан, Марта тоже. Пусть мои деньги получит тот, кто достоин.

— К чему такие разговоры? Ты болен?

— Мы не вечные.

Олена больше не спорила.

Марте она рано рассказала, как та появилась в доме. Когда девочка спросила, откуда берутся дети и как появилась она, Олена не стала лгать. Сказала: нашла под сиренью у крыльца. Потом «доброжелатели» подтвердили это в своих пересудах, и у Марты не возникло ощущения, что мать что-то скрывала. Когда она поняла, что не родная по крови, то удивительно спокойно приняла правду.

— Мама, пусть говорят что хотят, — обнимала она Олену. — Ты самая настоящая. Лучшая. Я даже представить не могу, чтобы у меня была другая.

— Моя девочка, — шептала Олена. — Я только увидела тебя и сразу поняла: моя. Никому бы не отдала.

А Ирина всё сильнее мечтала о море.

Она ненавидела степную пыль, жару, восточный суховей, деревенский быт, постоянную тяжесть хозяйства, хотя сама в нём почти не участвовала. Море снилось ей часто — тёмное, большое, неспокойное. Во сне волны подступали к ней, накрывали с головой, уносили, а ей не было страшно. Наоборот, там, в солёной глубине, она чувствовала покой.

— Рома, поехали на море, — попросила она однажды. — Сколько можно только работать? Я его один раз в жизни видела, ещё до замужества.

— А хозяйство на кого бросить?

— Я знала, что ты так скажешь. Ненавижу эту деревню. Ненавижу твоё хозяйство.

Роман посмотрел на неё устало, но потом вдруг сказал:

— Поезжай сама.

— С детьми?

— Одна. Отдохнёшь. С детьми какой отдых? Деньги есть. Поезжай, надышись своим морем и возвращайся.

Ирина хотела было съязвить: мол, отправишь меня, а сам по бабам. Но вовремя прикусила язык. Если начнёт скандал, моря не будет. А она так хотела увидеть его ещё раз.

— Поеду, — сказала она тихо. — Спасибо.

В ту ночь она любила Романа так, как не любила давно. Благодарно, жарко, почти нежно. А потом, уже на море, поняла, что беременна.

Эта мысль не вызвала радости. Ребёнок, уцепившийся за неё после той ночи, был ей не нужен. Сейчас с ней было только море. Оно смывало тревоги, ревность, деревенскую пыль, злость. Волны уносили всё лишнее.

До конца отдыха оставалось два дня, и Ирина всё отчётливее понимала: возвращаться не хочет. Ни к Роману, ни к детям, ни в суховей. Море звало её сильнее, чем дом. В тот день оно было тёмным, сердитым. Шторм поднимал воду высоко, до дрожи красиво.

— Женщина, отойдите от воды! — крикнул кто-то.

Ирина улыбнулась.

Она знала, что делает.

Волна пошла на неё, огромная, тяжёлая. Ирина шагнула ближе. В следующую секунду вода накрыла её, вырвала ноги из песка, потянула вглубь. На берегу закричали люди, но она уже не слышала. Ей было так же спокойно, как во сне. Только она и море. Только покой. Наконец-то покой…