Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

Только теперь, глядя через забор на Марту, Леся до конца поняла, кого она тогда боялась опозорить. Мать-сплетницу, отца-гуляку, брата, который пошёл в отца. Чем они были лучше неё? Может, если бы она вернулась домой с ребёнком, мать наконец перестала бы перемывать всем кости? Может, ей пришлось бы посмотреть на собственную жизнь, а не на чужие грехи?

Но всё уже было сделано.

Надя будет молчать: она тоже участница. А вот почему ребёнок оказался не у Романа, а у Олены — вопрос. Неужели Надя обманула? Неужели специально придумала так, чтобы её бесплодная сестра стала матерью?

Дом Романа Леся обходила стороной. И хотела видеть его, и боялась. За две недели в деревне встречала его несколько раз издали, а один раз столкнулась у магазина. Она спускалась с крыльца, он поднимался навстречу.

— Привет, Лесь, — улыбнулся он.

— Привет, — ответила она, не поднимая глаз.

Хотела пройти мимо, но Роман взял её за руку.

— Ты чего такая испуганная? Случилось что?

— Пусти. Мне нечего и некого бояться.

Он отпустил.

— Давно приехала?

— Давно. Завтра уезжаю.

Он не знал, что сказать. Но чувствовал: она злится. И знал, что есть за что. Тогда, у реки, он должен был остановиться. Должен был быть взрослым. А не был.

— Прости меня, Лесь. Пьяный я тогда был.

Она подняла на него глаза. Это уже была не та девочка — наивная, влюблённая, вся дрожащая от его взгляда. Перед ним стояла взрослая женщина, и в её холодной усмешке было столько презрения, что Роману стало неловко.

— Не боялся? — спросила она. — Я несовершеннолетняя была. Мог бы сесть.

— Лесь, ты же сама…

— Я сама хотела? — перебила она. — Удобно. А ты не знал, сколько мне лет? Да, хотела. Потому что дурой была, влюблённой девчонкой. А ты взрослый мужик. Второй раз тоже пьяный был?

— Нет. Виноват.

— Хотел?

— Хотел, — тихо сказал он. — Красивая ты была. И я видел, что любишь меня. Ирина меня не любила так.

Леся коротко рассмеялась.

— Может, тебя пожалеть? Бедный, нелюбимый. Троих детей без любви сделал.

— Не надо жалеть. Просто прости.

— Просто? У тебя всё просто. Так вот: никогда не прощу. Живи с этим.

Ей хотелось сказать: «У нас дочь. И её растит Олена». Хотелось увидеть, как он побледнеет, как растеряется, как начнёт юлить. Но если сказать одно, придётся рассказать всё. А она не могла.

Она отодвинула его рукой, будто он был препятствием на дороге, и ушла.

Мать потом пристала:

— Чего ты с Романом болтала? Не знаешь, какая его Ирина? Она тебе лицо поправит, если что. Была уже история: решила, что Роман с Риммой крутит, стекла ей перебила, волосы выдрала. Потом Роману платить пришлось.

— Сама решу, с кем говорить.

— Город тебя распустил, Леська. Чуть что — огрызаешься.

Леся пропустила упрёк мимо ушей.

— А Роман правда с Риммой гулял?

— Да нет. Разве у нас утаишь? Просто Ирина шальная. Лучше её не злить.

«Значит, не всегда она зря ревновала», — подумала Леся.

Она вспомнила, как любила Романа. Когда он только вернулся в родительский дом с Ириной, Лесе было тринадцать. Пацанка, тонкая, нескладная. Он на неё, конечно, не смотрел. А она смотрела. И ждала, что вырастет, станет красивой, и он увидит. Тогда у них с Ириной был один сын, Денис. Потом родился Матвей, потом Соня. Леся понимала: ради неё Роман семью не бросит. И чем недоступнее он становился, тем сильнее она хотела его.

После девятого класса, перед отъездом в город учиться, подвернулся случай. На их улице гуляли свадьбу. Роман был там. Ирина напилась, он отвёл её домой и вернулся. Леся для храбрости выпила немного, всё время звала Романа танцевать, а потом назначила ему встречу у реки, под ивами, где ветви закрывали всё от чужих глаз.

Он пришёл.

Та ночь казалась ей волшебной. Теперь он мог сколько угодно говорить, что был пьян, но Леся знала: не настолько, чтобы не понимать её любви, её готовности на всё. Потом была ещё одна встреча — короткая, всего несколько часов, но для неё такая же ослепительная.

Она не знала, в ту первую ночь или во вторую забеременела. Узнала уже в городе, где они с Надей снимали маленькую квартиру. Тошноты не было, сонливости тоже. Она чувствовала себя нормально и даже не думала о беременности. Когда месячные не пришли в первый месяц, не испугалась: бывало и раньше, особенно после диет. Во второй месяц тревога появилась, но она всё равно убеждала себя, что беременность невозможна. Ведь никаких признаков.

Потом купила тест.

Две полоски.

Она сидела в ванной, смотрела на них и не верила. Потом началась паника. Леся металась по комнате, её трясло, зубы стучали. Надя вернулась с работы и застала её на кровати — бледную, мокрую от холодного пота.

— Ты заболела? — Надя потрогала ей лоб. — Температуры нет. Отравилась? Рвота есть?

— Нет.

И в ту же секунду Лесю вывернуло. Она едва успела добежать до туалета.

— Вирус какой-то, — решила Надя. — Сейчас чай с малиной сделаю, таблетку дам. Пропотеешь — легче будет.

Леся почти не слышала. Думала только: если бы чай мог помочь от того, что с ней случилось, это было бы чудом.

Ночью она проснулась и сразу вспомнила: беременна. Что делать? Аборт? Куда идти? Она несовершеннолетняя. Сделают ли без родителей? Утром, оставшись одна, Леся полезла искать советы. Решила никому не говорить, особенно Наде. До деревни слухи долетят быстро. А мать всегда повторяла: «Смотри, в подоле не принеси. Опозоришь — убью». Леся понимала, что не убьёт. Но от стыда потом самой захочется в петлю.

Она пыталась избавиться от беременности всякими способами, которые находила, но ничего не помогло. Время шло. Живот рос. Надя ничего не подозревала, потому что Леся никуда не бегала, сидела за учебниками. Даже подшучивала:

— Ты, Леська, будто в монастырь собралась. Все ровесники гуляют, а ты книжки грызёшь.

Леся виновато улыбалась:

— Учиться надо. Сессию хочу хорошо сдать.

Однажды она выбежала из ванной в белье, с полотенцем на голове. Надя подняла глаза — и увидела слегка округлившийся живот. Мысль пришла мгновенно.

— Леся!

Та вздрогнула, накинула халат.

— Ты чего кричишь?

— Ты беременная?

Леся села на стул и отвернулась.

— Да.

— Когда? С кем? Дома? — Надя в ужасе прикинула сроки. — Аборт? Мать знает?

Леся молчала и плакала, как маленькая.

— Чего ревёшь? Думать надо!

— Поздно аборт. Ребёнок уже шевелится.

Надя закрыла лицо руками.

— Дура ты. Почему раньше не сказала?

— Боялась. Его посадят. Он взрослый.

— Кто он?

— Роман. Ваш сосед.

Надя даже присвистнула. Такого она не ожидала.

— Он знает?

— Нет. Никто не знает.

— Хоть тут ума хватило молчать. Значит, слушай. Беременность надо скрыть. Живот небольшой, можно утягиваться, но осторожно. Всем говорить — поправилась. Родишь здесь. Найдём акушерку, заплатим. А потом…

— Что потом?

— Потом я ночью отвезу ребёнка к Роману. Пусть с Ириной растят.

Леся посмотрела на неё сквозь слёзы.

— На это я согласна.

— Только сто раз подумай. Это твой ребёнок. Не пожалеешь?

— Нечего думать. Всё решено.

Наде показалось, что Леся согласилась слишком легко. Но отступать было поздно. Они нашли акушерку, договорились. Роды прошли без осложнений. Девочка родилась здоровой. Всё шло так гладко, что Наде становилось страшно: будто не Бог, а кто-то тёмный помогает им в этом деле.

С каждым днём беременность становилась для Леси не только тайной, но и отдельной жизнью, которую она пыталась не замечать. Она шире выбирала кофты, дольше стояла перед зеркалом, проверяя, заметно ли, втягивала живот и тут же пугалась: а вдруг навредит ребёнку? Потом злилась на себя за этот страх. Какое ей дело до ребёнка, от которого она мечтает избавиться? Но стоило внутри слабо дрогнуть, как злость рассыпалась, и Леся застывала, ладонью прикрывая живот. Там был не позор, не ошибка, не наказание, а кто-то живой. Именно это и было страшнее всего.

Надя, узнав правду, будто стала старше за один вечер. Она не говорила об этом вслух, но после разговора с Лесей в ней что-то надломилось. До той минуты беременность соседской девчонки была бедой, с которой нужно справиться. Потом она вдруг поняла: в эту беду уже втянута и она сама. Каждый её совет, каждое молчание, каждая купленная вещь, каждая придуманная ложь привязывали её к ребёнку так же крепко, как если бы она сама несла его под сердцем. Только привязь эта была не материнская, а греховная, тяжёлая.

Самым трудным было не скрывать живот, а жить рядом с Надей после того, как та узнала. Между ними поселилась тайна, и эта тайна имела вес. Она сидела за столом вместе с ними, стояла в прихожей, когда Леся надевала пальто, молчала в комнате по вечерам. Надя старалась говорить обычным голосом, спрашивала про учёбу, про еду, про самочувствие, но каждый вопрос всё равно возвращался к одному. Леся слышала это и раздражалась: ей казалось, что даже забота теперь похожа на надзор.

И всё же без Нади она бы не выдержала. Страх перед матерью, перед селом, перед Романом, перед будущим был таким большим, что в одиночку он бы просто раздавил её. Надя ругалась, вздыхала, называла её дурой, но всё равно заваривала чай, приносила чистую одежду, проверяла, не слишком ли туго она утянулась. В этих мелочах была грубоватая, сердитая, но настоящая помощь. Леся понимала это и потому злилась ещё сильнее: благодарность связывала её с тем поступком, от которого потом всю жизнь хотелось откреститься.

Они жили в ожидании родов, будто в затяжной грозе. Леся училась ходить медленнее, не хвататься за живот при людях, не вздрагивать от вопроса, почему поправилась. Надя считала деньги, договаривалась, стирала, молчала и по ночам лежала с открытыми глазами. Иногда ей казалось, что надо всё остановить: написать матери Леси, позвонить Олене, рассказать хоть кому-нибудь взрослому, способному вынести решение. Но всякий раз перед глазами вставала сама Леся — бледная, испуганная, упрямая. И Надя снова выбирала молчание, хотя уже понимала: молчание тоже бывает поступком.

Когда девочка родилась, Леся почти не смотрела на неё. Не потому, что ей было всё равно. Наоборот: боялась, что один взгляд разрушит всё заранее решённое. Ребёнок был маленький, тёплый, с тёмными волосиками, и в этом крохотном существе не было ни стыда, ни вины, ни взрослой путаницы. Надя взяла малышку на руки и почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Вот она, правда. Не разговоры, не страхи, не планы. Живая правда, которая пищит и ищет ротиком молоко. И эту правду они собирались оставить под чужим окном.

До приезда в деревню сердце Леси почти не ёкало. Она сумела закрыть случившееся в себе. Но стоило увидеть Марту у Олены — злость начала расти, душить, не давать воздуха. Ей казалось, все сговорились против неё. Роман, Олена, Надя, мать, Ирина. Она стояла перед ними будто голая, со всем своим стыдом.

И всё сильнее думала: Надя обманула её. Специально подкинула ребёнка не Роману, а Олене.

Вернувшись в город, Леся прямо спросила:

— Ты Марту Олене подбросила? Не Роману, а своей сестре?

Надя вспыхнула:

— Ты спятила? Я отвезла ребёнка к Роману. А что дальше случилось, Бог знает. Или тот, кто перенёс её к Олене. Я тебе тогда говорила: сто раз подумай. Теперь я виновата? Сама на Романа повисла, сама всё скрыла, а виноватых ищешь? Мы с Оленой почти полгода не разговаривали из-за того, что она Марту удочерила. Вот и делай добро.

Леся молчала. В глубине души она понимала: Надя права. Виноватых можно искать сколько угодно, но первая вина — её собственная…