Одна ФРАЗА старушки обернулась для МАЖОРОВ самым жестоким испытанием в их сытой жизни

Он просидел так несколько часов. Сон наваливался липкой темнотой, обещал покой и тепло, но какая-то последняя живая часть внутри знала: уснёшь — больше не встанешь. Назар бил себя ладонями по лицу, шевелил пальцами, пытался подняться, но ноги не слушались. Зубы стучали так сильно, что болели челюсти.

Вдруг вдалеке мелькнул жёлтый огонёк. Сначала Назар решил, что ему мерещится. Огонёк пропал, появился снова, стал ярче. Узкий луч фонаря прорезал темноту, зашуршали ветки под тяжёлыми шагами. Назар хотел закричать, но из горла вышел только хрип.

Луч ударил ему в лицо. Он зажмурился и поднял руки, ожидая удара. Был уверен: за побег его сейчас убьют и оставят здесь.

— Нагулялся? — спросил знакомый тихий голос.

Перед ним стоял Семен. Долговязый лесоруб не был запыхавшимся, не выглядел усталым, на одежде почти не было грязи. Он не гнался за Назаром. Просто шёл по следу, как человек, который знает, что подранок далеко не уйдёт. Семен выключил фонарь, щёлкнул зажигалкой, прикурил. Красный огонёк сигареты медленно двигался в темноте.

Назар смотрел на него снизу вверх. В эту минуту суровый небритый мужик казался ему единственным спасением на земле. Он заплакал — громко, некрасиво, захлёбываясь, размазывая по лицу грязь и слёзы.

— Не оставляйте меня тут, — бормотал он, пытаясь ползти к Семену на коленях. — Я больше не буду. Буду работать. Всё буду делать. Только заберите. Я умру здесь. Пожалуйста.

Семен докурил, бросил окурок в мох и растёр сапогом.

— Вставай.

Он не стал бить, не стал читать нотаций. Лес уже сделал всё нужное. Назар попытался подняться, но нога без сапога подломилась. Семен подхватил его за ворот ватной куртки, поставил на ноги, перекинул его руку себе через плечо и повёл обратно.

Обратный путь оказался короче, будто Семен действительно шёл по собственной комнате. Когда они вышли к стоянке, у костра сидели Остап и Мирон. В руках они держали кружки с кипятком. При виде Назара никто не бросился к нему, не спросил, жив ли он. Они просто смотрели на его мокрую ногу, на трясущееся тело и понимали то же самое, что понял он в болоте.

Выхода нет.

Левко сидел на бревне по другую сторону огня и стругал деревяшку ножом.

— Выдай ему сапоги и тканевые обмотки, — сказал он Семену. — Завтра пилят двойную норму.

Назар даже не вздрогнул. Ему было всё равно, сколько пилить. Главное — огонь. Главное — люди рядом. В ту ночь он спал как провалившийся в яму, не чувствуя ни холода, ни боли. Утром он не рассказал подробно, что видел и чего боялся. Да и рассказывать было нечего: Остап и Мирон всё поняли по его лицу, по тому, как он вздрагивал от тени у входа, как смотрел на лес уже не с ненавистью, а с покорным ужасом. В нём умерла последняя надежда на прежний мир, а вместе с ней умер и тот Назар, который думал, что достаточно просто побежать…