Пятнадцать лет он избегал людей, но женский голос в лесу изменил ход его жизни.

Женский крик прорезал зимний лес так резко, что Назар Ковальчук остановился, будто наткнулся грудью на невидимую стену…

Он стоял между чёрными стволами, провалившись сапогами в рыхлый снег, и несколько секунд не мог заставить себя двинуться дальше. Мороз обжигал горло, лёгкие работали рывками, в боку кололо от долгого бега. За спиной, далеко и всё же слишком близко, ещё могли тянуться следы погони: собачий лай, чужие крики, команды, которые за пятнадцать лет въелись ему под кожу так же глубоко, как холод и страх.

Он не слышал женских голосов с того дня, когда за ним захлопнулась дверь тюремной машины. Там, в прежней жизни, остались больничные коридоры, тихие разговоры медсестёр, голос жены, звон посуды на кухне, человеческое тепло. После приговора мир сузился до лязга железа, сухих приказов, тяжёлой работы, короткого сна и вечного ожидания удара.

Крик повторился. Теперь он был не таким резким. В нём появилась хрипота, надлом, захлёбывающееся отчаяние. Это уже был не просто испуг. Так кричит человек, который понимает: силы уходят быстрее, чем приходит помощь.

Назар зажмурился на миг. Разум беглеца, натренированный месяцем скрытного пути и годами выживания за решёткой, сразу подсказал единственное безопасное решение: уходить. Любой человек поблизости — опасность. Охотник, лесник, случайный житель, полицейский. Достаточно одного взгляда на его казённую одежду, одного замеченного следа, одного звонка, и всё закончится. Его снова схватят, снова бросят в камеру, а может, просто пристрелят при задержании, списав всё на попытку сопротивления.

Он сделал шаг в сторону, прочь от крика.

И остановился.

Пальцы сами собой сжались. Шершавые, загрубевшие, с трещинами у ногтей, они давно привыкли к топорищу, лопате, камню, верёвке. Но память тела оказалась сильнее тюремных лет. Эти руки когда-то держали зажимы, накладывали швы, чувствовали едва уловимую пульсацию под кожей. Они знали не только тяжесть принудительной работы. Они знали вес человеческой жизни.

Назар выругался беззвучно и повернул на звук.

Сначала он пошёл, тяжело вытаскивая ноги из снега. Потом почти побежал, насколько позволяли измученные мышцы. Ветки хлестали по лицу, сухой кустарник цеплялся за штаны, ледяной воздух рвал горло. Но крик впереди стал слабее, а это подгоняло сильнее, чем лай собак за спиной.

Он выскочил из густого хвойника на крутой берег узкой реки. Вода подо льдом шла быстро, с низким глухим рокотом. Лёд лежал неровно, буграми, белыми пятнами перемёрзшей пены. Посреди русла темнела широкая рваная полынья, от которой расходились тонкие трещины.

В чёрной воде барахталась женщина.

На мгновение Назар будто снова оказался в операционной: всё лишнее исчезло, остались только факты. Тяжёлая зимняя одежда набрала воды и тянула её вниз. Волосы прилипли к лицу, губы посинели, движения стали рваными, плохо согласованными. Она пыталась уцепиться за край льда, но варежки скользили, кромка ломалась под руками, и каждый новый рывок расширял пролом.

Ещё немного — и она уйдёт под воду. Потом течение затянет её под лёд, и достать уже будет некого.

Назар съехал вниз по склону, цепляясь за корни, чтобы не переломать ноги. У берега из снега торчала длинная сухая ветка. Он схватил её, резко дёрнул, проверяя прочность, и ступил на лёд.

Под сапогом сразу хрустнуло. Белые линии побежали в стороны, словно тонкие молнии.

Женщина подняла голову. На секунду её взгляд сфокусировался на нём, и страх в нём изменился: она испугалась уже не только за себя.

— Не подходите! — выкрикнула она сипло. — Провалитесь! Лёд тонкий!..