Окружающие не верили Ирине, но она пыталась остановить похороны учительницы, услышав условный стук из гроба

Ирина кожей ощущала направленные сверху взгляды: на грязную юбку, на золотые серьги, на платок. Мужчина из толпы уже шагнул вперёд, собираясь взять её под локоть. Пожилая женщина в сером пальто — кажется, бывшая школьная завуч — повертела у виска пальцем и отвернулась.

— Это она мне стучит, — повторила Ирина, удерживая его руку. — Три и два. Слышишь, три и два! Виктор, этому знаку она сама научила меня 40 лет назад. Кого угодно спроси. Мы так друг другу стучим.

Внезапно возле могилы стало тихо, и крышка снова отозвалась изнутри: тук, тук, тук, тук, тук. На этот раз звук дошёл до каждого.

Молоток выпал у могильщика прямо в яму. Завуч вскрикнула, хватаясь за горло. Невестка отступила, раздавив каблуком еловую веточку.

— Дерево рассыхается, — сказала она. — На ветру доски могут так звучать. Ничего необычного.

Высвободив руку, Виктор посмотрел на гроб, затем на жену и опять на гроб.

— Снимайте крышку, — велел он могильщику срывающимся голосом. — Вы слышали? Открывайте!

Тот не двигался. Оба гвоздя у ног были загнаны по самые шляпки. Ирина встала и молча сняла с плеча холщовую сумку. Она всюду носила её с собой, как другие женщины кошелёк. Среди вещей нашлись обычные слесарные клещи; годы работы выгладили их ручки.

Подцепив первую шляпку, Ирина упёрлась коленом в табуретку и потянула. Со скрипом, как больной зуб, гвоздь вышел из дерева. Со вторым справиться оказалось проще. За крышку взялись уже вдвоём — Виктор и могильщик.

Под ней лежала Светлана Петровна. Белый воротничок темнел на тёмно-синем платье — том самом, которое учительница неизменно надевала на 1 сентября. Уложенные на грудь руки разошлись: правая соскользнула к боку. Пальцы на ней остались согнутыми, словно собирались постучать в дверь; костяшки были ободраны.

Серые губы, такое же лицо, закрытые глаза. Но ткань над грудью чуть приподнялась. Раз. После долгого, страшного промежутка — ещё раз.

— Быстрее вызывайте скорую! — сказала Ирина.

Кто-то уже набирал номер, кто-то плакал. Молодой рыжебородый батюшка растерянно крестился:

— Господи, Господи, Господи!

Виктор рухнул на колени, взял мать за руку. Заговорил быстро, так неразборчиво, как говорят с маленьким ребёнком. Рядом оставалась Ирина с клещами. Только следила она теперь за невесткой.

Та, снова в очках, стояла одна возле чужой ограды. Ни к кому не приблизилась. Когда она доставала из сумочки телефон, чёрные перчатки не выдали ни малейшей дрожи.

Скорой из Каменки понадобилось 25 минут. Позднее Ирина могла вспомнить каждую секунду этих 25 минут. Перекладывать Светлану Петровну боялись, чтобы не повредить ей. Виктор снял куртку, укрыл матери ноги. Подушечка из атласа под её головой была тонкая, как лист бумаги, и Ирина пристроила поверх неё свой платок, сложенный в несколько раз.

Воду принёс из часовни батюшка — целую бутылку. Поить женщину было нельзя; Ирина лишь увлажнила ей губы мокрым уголком того же платка. Между могилами собрались небольшие кучки людей. Переговаривались вполголоса, расходиться никто не собирался.

Невестку звали Оксана. Она всё ещё держалась возле ограды, отвернувшись, отрывисто говорила в телефон. До Ирины однажды долетело:

— Да, сейчас… Нет, пока не знаю. Приезжай.

Закончив звонок, Оксана подошла к мужу, коснулась ладонью его плеча.

— Виктор, это летаргия, я про неё читала, — мягко сказала она. — У людей с больным сердцем такое случается. Доктор ошибся, будешь судиться с ним. Самое важное — мама жива. Мы вовремя успели.

Ирина отметила это «мы», но возражать не стала.

Из скорой вышли двое: седоусый пожилой фельдшер и молодая девушка, нёсшая чемоданчик. При виде гроба девушка побледнела и на мгновение застыла. Фельдшер же сразу опустился к Светлане Петровне, выслушал её, сосчитал пульс. Посветив в глаза фонариком, выругался сквозь зубы и распорядился, что помощнице принести.

Минут через десять Светлана Петровна уже была на носилках, с капельницей и кислородной маской. Виктор отправился вместе с матерью; следом на белой машине поехала Оксана.

Ирина осталась возле опустевшего гроба, всё ещё сжимая клещи. К ней приблизился могильщик, забивавший гвозди. Глаз он не поднимал.

— Слушай… Я ведь не знал.

— Да никто не знал.

— А тебе откуда было известно?

Она посмотрела на него. Ничем не примечательный мужик, около пятидесяти лет. Ветер раскраснил ему руки; старая наколка на пальцах стёрлась так, что уже не разобрать…