Окружающие не верили Ирине, но она пыталась остановить похороны учительницы, услышав условный стук из гроба

Шесть гвоздей. Впоследствии Ирина не раз вспоминала, как считала длинные стержни с широкими шляпками: могильщик вынимал их из кармана брезентовой куртки по одному, примеряя к краю крышки. Первый гвоздь, у ног покойной, он вбил двумя короткими, деловитыми ударами. Закрепил другой угол изножья и направился к изголовью.

От старой берёзы, возле которой стояла Ирина, до могилы было шагов 20. Между ними — ограда. Пробраться ближе она не пыталась: всё равно не позволили бы. Да и пришла она на кладбище за Берёзовкой к Павлу, своему мужу, а не сюда.

За тридцать лет в дальнем кладбищенском углу выстроилась целая цыганская улица: чёрный мрамор, золотые буквы. Возле каждой плиты — скамейка, чтобы посидеть, поговорить. По воскресеньям Ирина разговаривала там с Павлом. Сегодня принесла ему первые осенние яблоки из своего сада, красные, полосатые. Но на главной аллее заметила людей возле свежевырытой ямы, прочла временную табличку — «Мельник Светлана Петровна» — и уйти уже не смогла.

Две недели назад Ирине передали, что Светлана Петровна больше не желает с ней встречаться. А вчера утром, выдавая сдачу, соседка семьи Мельник, продавщица сельского магазина, обронила, даже не подняв глаз:

— Ирина, ты слышала? Наша учительница померла. Во сне. Сердце не выдержало.

Со сдачей в руке Ирина вышла к старому синему внедорожнику, в багажнике которого возила верстак. Забралась за руль. Почти час так и просидела с незаведённым мотором, без слёз. Плакать она не умела с детства: отец твердил, что цыганка, льющая слёзы при людях, продаёт своё горе. Своим Ирина не торговала — оставалась сидеть.

Теперь с её места у берёзы были видны две табуретки на самом краю ямы, а на них гроб в тёмно-вишнёвом бархате. Люди по очереди подходили к нему. Высокая светловолосая невестка, вся в чёрном — платье, перчатки, тёмные очки, — держала мужа под руку. Только приглядевшись, Ирина узнала Виктора. Лет пять назад, когда они виделись в последний раз, он был веселее, легче. Теперь лицо у него было такое, словно удар уже пришёлся, а понять, с какой стороны, он ещё не успел.

После отпевания в часовне долго прощаться не стали: у могилы ограничились короткой молитвой. Невестка торопила могильщиков — люди, мол, мёрзнут, ветер. И правда, первый сентябрьский холод гонял по аллее сухие листья берёз, дёргал ленты венков. «Дорогой маме и свекрови». «От коллектива Берёзовской школы». «От ООО „Сады Мельник“».

Крышка легла на место. Из кармана появились гвозди. Два уже были забиты, а перед третьим наступил короткий перерыв — и в эту секунду стих ветер. Тогда Ирина и услышала приглушённые удары: тук-тук-тук… тук-тук. Будто к толстой доске приставили подушку и сквозь неё постучали костяшками пальцев.

При другом ритме она могла бы решить, что послышалось. Этот спутать было невозможно.

Три. Пауза. Два.

Молоток снова пошёл вверх. Как Ирина добралась до ограды, как перебралась через неё, разорвав подол об острую пику, как бежала среди могил и сшибла вазу с астрами, в памяти не осталось. Остался крик — сперва одно слово по-цыгански, потом по-русски:

— Стой! Стой, не бей!

У ямы повернулись к ней. Могильщик опустил руку; во взгляде его было то выражение, с каким встречают пьяного, вздумавшего прорваться в запертый магазин. Добежав, Ирина остановилась за два шага до гроба и никак не могла отдышаться.

Невестка сняла очки. Глаза под ними оказались светлыми до прозрачности, и что-то мелькнуло в них — быстро, непонятно Ирине.

— Она ведь живая, — выговорила Ирина. — Оттуда стучат. Она подаёт мне знак.

На чей-то испуганный вздох отозвался нервный смешок.

— Пусть её выведут, — ровно произнесла невестка. — Виктор, распорядись, чтобы её убрали.

Виктор не отводил от Ирины взгляда. Видно было, что узнал, но не сказал ничего.

Никогда прежде Ирина ни перед кем не становилась на колени. Ни перед отцом, ни перед Павлом, ни даже перед милиционерами, приезжавшими в девяностые в посёлок искать цыганское золото, которого там не было. Теперь она опустилась в глину у края могилы — в длинной юбке, в старом бордовом платке с кистями — и обхватила Викторову руку.

— Виктор, вспомни меня. Это я, Ирина. Прошу тебя, подними крышку. Хочешь — дом тебе отдам. Хочешь, я тебе жизнь отдам? Только открой!

— Это та цыганка, которая обворовывала маму! — Невестка повысила голос, обращаясь уже ко всем. — Я две недели назад прогнала её со двора. Вот и явилась спектакль разыгрывать. Ей нужны деньги! Неужели вы не видите?…