Он хотел скрыть семейную тайну браком дочери, но спустя год понял, как сильно ошибался

— однажды спросила Дарья шепотом. — К тете Раисе. Она далеко живет. Я поживу у нее, пока…

Мать закрыла глаза.

— Раиса позвонит ему в тот же день. Она от него зависит. Ты многого не знаешь, Даша.

— А подруги?

— Твои подруги — дочери его знакомых. Их родители быстро объяснят им, как надо себя вести.

Дарья повернулась лицом к стене. Вдруг оказалось, что весь ее мир — не мир вовсе, а сеть, натянутая отцом. Одних он купил деньгами, других держал услугами, третьих — долгами и страхом. И в этой сети не было ни одной прорехи, через которую она могла бы выбраться.

На десятый день отец сам пришел к ней. Он редко поднимался в ее комнату. Постучал только для вида и вошел, не дожидаясь ответа.

— Встань. Надо поговорить.

Дарья села на кровати, натянув одеяло до груди.

Павел Сергеевич положил на тумбочку фотографию. Обычный снимок, сделанный без всякой постановки. У деревянного забора стоял мужчина в простой куртке. В руке у него была сумка — то ли медицинская, то ли хозяйственная. Лицо спокойное, неброское. Светлые волосы, прямой нос, серые глаза. Не красавец, но и не неприятный. На вид около тридцати.

— Кто это? — спросила Дарья.

— Егор. Работает фельдшером в одном селе. Место далеко, спокойное. Родителей нет. Живет при медпункте, своего жилья не имеет. Хочет дом, семью, нормальную жизнь. О нем я навел справки: не пьет, в драках не замечен, человек ровный.

Дарья посмотрела на отца так, будто впервые увидела его по-настоящему.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты рассказал ему?

— Достаточно. Он знает, что ты беременна. Знает, что мне нужен муж для дочери, официально, без лишних вопросов. Ребенок будет записан на него. Он согласился.

— Согласился, — повторила Дарья глухо.

— Да. Потому что я пообещал купить ему дом. Небольшой, в том же селе. Не роскошь, но свое. У него такого никогда не было.

Дарья снова посмотрела на фотографию. Мужчина не выглядел жестоким. Не выглядел жадным. Но он был чужим. Просто чужим человеком, который решил принять ее вместе с неродившимся ребенком, потому что к этому прилагалась крыша над головой.

— Он меня не любит, — сказала она.

— Любовь? — отец усмехнулся. — Твоя любовь уже привела тебя сюда. Пора жить не сердцем, а головой. Егор тебя не обидит, я таких вижу. Будет работать, кормить, ребенка поднимать. А любовь… Не было ее у тебя, и хватит об этом.

Дарья опустила фотографию на одеяло.

— А если я все равно откажусь?

— Я уже объяснял, — спокойно ответил Павел Сергеевич. — Я слов на ветер не бросаю. Сегодня соберешь вещи. Завтра поедем смотреть дом и знакомиться. Регистрацию устроим быстро. Без шума. Скажем, молодые торопятся, чувства, все дела. Людям достаточно красивой версии, если подать ее уверенно.

Он поднялся и поправил пиджак.

— И не вздумай потом устраивать ему исповеди в подробностях. Не дави на жалость. Он знает столько, сколько нужно. Не порти человеку настроение.

Дарья кивнула, не поднимая глаз.

Когда дверь закрылась, она некоторое время сидела неподвижно. Потом соскользнула с кровати на пол и опустила лоб на деревянную ножку. Внутри у нее разверзлась пустота. Ее продавали. Не грубо, не на площади, не с криком, а аккуратно, по-домашнему, с расчетом и юридической чистотой. Но суть от этого не менялась.

И тут из глубины памяти всплыло то, о чем она давно старалась не думать.

Сон.

Он снился ей несколько раз за последние месяцы — еще до Кирилла, до беременности, до всего этого кошмара. Во сне она шла босиком по узкой дороге между полями. Пыль была теплой, мягкой, почти живой. Навстречу ей шел мужчина. Она никогда не могла запомнить его лицо. Только знала: когда он протянет руку, ей нужно пойти с ним. Не из страха. Из узнавания.

Будто они уже были рядом. Давным-давно. Где-то, что не укладывалось в обычную память.

Теперь Дарья вдруг вспомнила: