Он искал простую девушку для заботы о ребенке. Деталь на шее новой няни, лишившая вдовца дара речи
«Юридически. Если вы захотите, я имею в виду, если это будет соответствовать вашему желанию, я готов официально признать отцовство. Это не обязанность, это предложение».
«Вы взрослый человек, вам 23 года, вам это не нужно ни для каких практических целей. Но я хочу, чтобы вы знали, такая возможность есть». Соня долго молчала.
«Я не готова отвечать на это сейчас, — сказала она наконец. — Это большой вопрос. Мне нужно подумать».
«Времени сколько угодно, — сказал Артём. — Я никуда не тороплю». Она кивнула.
Посмотрела на часы, начала подниматься. «Уже поздно. Мне нужно ехать».
Артём проводил ее до прихожей. Она оделась, взяла сумку. На пороге остановилась, привычка, которую он уже заметил.
«Артём Николаевич», — сказала она. «Просто Артём, — ответил он. — Пожалуйста».
Она чуть запнулась на этом, совсем незаметно. Кивнула. «Артём».
Она попробовала слово «на вкус», как пробует что-то новое. «Спасибо за сегодня. За то, что позвонили сразу. За то, что не стали тянуть».
«Я не умею тянуть в важных вещах». «Это я уже поняла». Она вышла.
Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Снова, как уже делал однажды после ее первого визита. Постоял в тишине.
Из ванной доносился плеск воды и Мишин голос. Мальчик разговаривал сам с собой, как всегда делал во время умывания. Что-то про Буяна и другой лес.
Артём улыбнулся, тихо, для себя. И пошел укладывать сына спать. Декабрь пришел незаметно.
Так бывает, когда ждешь его меньше всего. Снег лег по-настоящему, уже не прозрачный и робкий, как в ноябре, а плотный, тихий, основательный. Миша каждое утро первым делом смотрел в окно.
Проверял, не растаял ли за ночь. И каждый раз удовлетворенно сообщал – остался. Прошло почти две недели с того вечера, когда они рассказали Мише правду.
Две недели, и жизнь внешне почти не изменилась. Соня приходила в девять, уходила в шесть, читала вслух, гуляла с Мишей в парке, записывала важные вещи в потрепанный блокнот. Но что-то внутри этой привычной картины стало другим, тоньше, сложнее, как бывает, когда знаешь о человеке больше, чем раньше.
И это знание меняет даже молчание между вами. Артём замечал перемены. Соня иногда замирала на секунду, глядя на фотографию на книжной полке.
Там был снимок, где Артёму лет 25, он стоит на фоне моря, смеется. Она смотрела и быстро отводила взгляд, думая, что он не видит. Он видел.
Не говорил ничего, просто видел. Однажды в среду, в середине первой недели декабря, Соня пришла чуть раньше обычного. Артём еще не уехал, задержался, разбирал документы на кухонном столе с кофе.
Миша был в своей комнате, строил что-то из деревянных кубиков. Соня сняла куртку, прошла на кухню, поставила чайник. Делала это уже привычно, как человек, знающий, где что лежит, не потому что хозяин, а потому что свой.
«Можно задать вам вопрос?» — спросила она, не оборачиваясь. «Да». «Когда вы перестали ее искать?»
Она все-таки обернулась. «Настю. Вы сказали, месяц, может больше. А потом?»
Артём отложил документы. «Потом поступил в институт, — сказал он. — Осень девяносто девятого. Новые люди, новый ритм».
«Я не забыл, но отпустил. Или думал, что отпустил». «Вы думали о ней потом? Позже?»
«Иногда». Он помолчал. «Знаете, есть такие воспоминания, которые не болят постоянно.
Они просто существуют где-то внутри, тихо. Но иногда что-то случайное их задевает. Запах, или мелодия, или слово».
«И на секунду становится странно, почти больно. А потом снова тихо». Соня кивнула, медленно, как будто узнавала что-то свое в этих словах.
«Она тоже так, — сказала она негромко. — Мама. Она никогда не говорила о вас с горечью».
«Но иногда я видела, задумается вдруг, уйдет куда-то взглядом. Я спрашивала, она улыбалась и говорила: «Вспомнила кое-что хорошее»». И все, чайник закипел.
Соня налила кипяток в чашку, поставила перед собой. Села за стол, напротив Артёма, как уже делала много раз. Но сегодня было что-то иначе в том, как она держала чашку, крепче что ли.
«Я хочу сказать вам кое-что, — произнесла она. — Я долго думала, говорить или нет. Решила, что надо».
«Говорите». «Я злилась на вас, — сказала она прямо. — Не сейчас, раньше.
До того, как пришла сюда. Когда я была подростком, и мама рассказала мне про вас, я злилась. Думала, он живет где-то, не знает обо мне и ему хорошо.
А мама одна, и денег не хватает, и она болеет, но молчит, чтобы я не переживала. Я думала, это несправедливо». Артём слушал, не перебивал.
«Потом выросла, — продолжила Соня, — и поняла, что злость была детской. Что вы не знали. Что письма не дошли».
«Умом я это понимала». Она посмотрела в чашку. «Но вот сюда…» она коснулась ладонью груди.
«Это доходило медленно. Такие вещи всегда медленно доходят». «Я понимаю», — сказал Артём.
«Теперь я не злюсь, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы это знали. Не потому, что решила простить.
Это звучит слишком громко и вам не за что прощать. Вы не виноваты. Просто злости больше нет.
Осталось другое». «Что?» Соня помолчала секунду.
«Жалость к потерянному времени, — сказала она. — Не к себе, к нам обоим. Двадцать три года, которых не было.
Это много». «Это очень много, Артём». Он впервые услышал, как она произносит его имя без отчества, просто коротко, без лишнего.
И что-то в этом простом звуке было такое, что он не сразу нашелся с ответом. «Много, — согласился он. — Я думал об этом каждый день с той субботы, как вы пришли. О том, чего не было.
Как это могло быть иначе?» Он помолчал. «Это бессмысленное занятие, думать о том, как могло быть. Но остановиться трудно».
«Я знаю». «Я не видел, как вы учились ходить, — сказал он. Тихо, почти для себя. — Как говорили первое слово.
Как пошли в первый класс». Он поднял взгляд. «У меня нет ни одной фотографии из вашего детства».
Соня смотрела на него. В ее янтарных глазах было что-то, что дрожало, как пламя свечи на сквозняке. Держалось, но дрожало.
«У меня есть», — сказала она. Артём не сразу понял. «Что?»
