Он нашёл невесту в лесу едва живой… А её первые слова разоблачили страшную тайну

— Пойдем на крыльцо, — сказал Тарас. — Поговорим.

Снаружи лес пах сыростью и молодой листвой. Тарас достал сигареты, предложил Назару. Тот отрицательно мотнул головой и начал нервно стучать пальцами по перилам. В этом жесте не было взрослой твердости — только мальчишеская беспомощность, которую дорогой костюм и усталое лицо уже не могли скрыть. Тарас смотрел на его руки и ловил себя на странном, почти пугающем желании сказать не резкое слово, а что-нибудь простое, отцовское. Он не сказал.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Нет. Клянусь, нет.

— Где была твоя мать в ночь, когда Дарина пропала?

Назар нахмурился.

— На свадьбе. В зале. Принимала поздравления.

— Все время?

Он хотел ответить сразу, но осекся.

— Она выходила. Сказала, что от шума разболелась голова. Просила не тревожить. Минут сорок… может, час. Но это обычное дело. Она не любит большие застолья.

Слова повисли между ними. Назар вдруг понял, к чему ведет этот чужой суровый человек. Лицо его исказилось.

— Вы намекаете на мою мать? Это безумие. Зачем ей?

— Я не намекаю. Я спрашиваю.

— Она сама приняла Дарину. Она радовалась за нас.

— Значит, спроси ее. Прямо. Знала ли она что-то, чего не знал ты. И почему Дарине уже звонили с требованием исчезнуть.

Назар отпрянул, будто его ударили. Потом резко встал, бросил последний взгляд на дверь и пошел к машине. Но, сев за руль, не сразу завел двигатель. Просто сидел, опустив голову на руки.

Тарас вернулся в дом. Дарина стояла у окна.

— Он хороший, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Он не заслужил этого.

Она резко повернулась.

— Я должна ему рассказать. Про Марко. Про ребенка. Про все.

— Не сейчас, — твердо сказал Тарас. — Сначала нужно понять, что сделала его мать. Если ты скажешь все сразу, он сорвется. А Оксана, если почувствует, что ее прижали, пойдет дальше.

Дарина медленно кивнула, хотя видно было: ждать ей тяжело.

Ночью Тарас долго лежал без сна. Около двух телефон завибрировал на тумбочке. Номер был незнакомый, но он уже знал, кто звонит. Ответил и молчал.

На другом конце тоже молчали. Потом прозвучал женский голос. Он узнал бы его среди тысячи, даже через четверть века.

— Тарас, это я.

Голос Оксаны был холодным, но под холодом пряталось напряжение.

— Я знаю, что она у тебя. Отдай ее мне. И забудь. Это не твоя история.

Тарас смотрел в темноту потолка. Старая злость поднялась из глубины, но рядом с ней было что-то новое, почти ледяное. В этой паузе вдруг вернулись вещи, о которых он давно запретил себе думать: ее шаги по старому полу, запах мокрых волос после дождя, короткая тишина перед тем, как она сказала, что уходит.

— Назару двадцать четыре, Оксана. А ушла ты от меня двадцать пять лет назад.

На той стороне воцарилась такая тишина, что он услышал собственное дыхание. Она не возмутилась, не рассмеялась, не спросила, с чего он это взял. И это молчание оказалось страшнее любого ответа.

— Значит, когда уходила, ты уже знала, что носишь моего ребенка. И отдала моего сына Гриценко?

Ответа не было. Только короткий щелчок — она сбросила звонок. Тарас еще долго держал телефон у уха, будто в глухих коротких сигналах можно было разобрать то, чего она не сказала.

Тарас еще долго сидел за столом, сжимая телефон. За окном ровно шумел лес, но в этой ровности теперь слышалась не тишина, а ожидание. Скрипнула дверь. Дарина вышла из маленькой комнаты, накинув на плечи его старую шерстяную кофту.

— Кто это был?

— Оксана.

— Что сказала?

— Чтобы я отдал тебя и забыл.

Дарина села напротив. В печи догорали угли, красные, как открытые глаза.

— Расскажите мне о ней, — попросила она. — Какой она была тогда?

Тарас устало провел ладонью по лицу.

— Мы познакомились на танцах в большом городе. Я ездил туда с друзьями, она жила там. Потом три года прожила здесь, в этом доме. Я думал, это навсегда. А она однажды собрала вещи и ушла. Сказала только, что ей со мной тесно. Я тогда не понял. Вернее, не захотел понять.

— Вы думаете, Назар ваш сын?

— Не знаю, — ответил он после долгой паузы. — И она правду просто так не скажет. Слишком много вокруг нее построено на молчании.

Они сидели в полутемной комнате, двое людей, которых одна женщина задела по-разному: одну — едва не убив, другого — оставив жить с чужим вопросом на двадцать пять лет…