Он нашёл невесту в лесу едва живой… А её первые слова разоблачили страшную тайну

Вернувшись домой, он застал Василя у стола. Полицейский уже складывал бумаги в папку и выглядел так, будто за час постарел.

— В больницу не едет. К жениху не хочет. Домой, говорит, нельзя. Куда мне ее? В отдел посадить? Она не задержанная.

Тарас посмотрел на закрытую дверь маленькой комнаты, где Дарина пыталась заснуть. За годы жизни в сторожке он не любил чужих людей под своей крышей. В его доме гости обычно задерживались на кружку чая, не больше. Но сейчас мысль о том, что он отдаст эту девчонку в руки официальной суеты, показалась неправильной до злости.

— Пусть останется. Пока не поймем, что происходит.

Василь поднял брови.

— Ты серьезно? Тарас Коваль берет человека на постой? Старый волк решил в спасатели записаться?

— Я все слышу, — донеслось из-за двери. Голос был слабым, но уже живым. — Спасибо.

Это было первое слово, сказанное Дариной не из страха.

К вечеру у воды снова похолодало. Тарас сварил гречку с тушенкой, поставил перед Дариной тарелку. Она ела медленно, почти через силу, глядя в окно. За стеклом темнел лес, и от этого дома казалось, что вся остальная жизнь — где-то далеко, за толщей деревьев.

— Вы не спрашиваете, кто это сделал, — сказала она вдруг.

Тарас сидел напротив и точил нож короткими, ровными движениями.

— Ты сама скажешь, когда решишь.

— А если не решу никогда?

Он отложил нож, поднял на нее взгляд.

— Тогда я буду разбираться без твоих слов. По следам, по краске на ветке, по окурку у сосны. Лес, Дарина, многое забывает только для тех, кто не умеет смотреть. Для меня он помнит.

Она долго смотрела на него. В этом суровом человеке было нечто одновременно успокаивающее и страшное — не угроза, нет, а спокойная неотвратимость. Будто, если уж он взялся, остановить его будет невозможно.

На вторую ночь Тарас почти не спал. За стеной поскрипывали половицы: Дарина ходила по комнате из угла в угол. Под утро она вышла к печи, закутавшись в плед. Лицо ее было бледным, под глазами залегли темные тени.

— Где работаешь? — спросил он, ставя перед ней крепкий чай.

— В банке. Операционистом. В соседнем городе.

Разговор шел осторожно, как по тонкому льду. Она спросила, давно ли он живет здесь. Он ответил: почти четверть века. До этого — в поселке. Один? Он сказал: «Один и живу», и сам услышал в своей фразе ненужную жесткость. Дарина заметила, но расспрашивать не стала.

Ее телефон, найденный Тарасом в кармане испачканного платья, наконец зарядился. Экран вспыхнул десятками уведомлений.

— Сорок два пропущенных, — сказал Тарас. — Все от Назара.

Дарина посмотрела на аппарат как на вещь из чужой жизни. Не успела она протянуть руку, как телефон снова завибрировал. На экране высветился неизвестный номер. Она медлила несколько секунд, потом ответила.

Тарас видел, как с каждой секундой ее лицо теряет остатки цвета. Она слушала молча, ни разу не перебила, только пальцы на кружке побелели. Когда звонок оборвался, Дарина опустила телефон на стол.

— Это была она, — сказала она еле слышно.

— Кто?

— Мать Назара. Оксана Гриценко. Сказала, чтобы я уехала немедленно. Иначе в следующий раз меня уже никто не найдет.

Тарас сел напротив, тяжело, медленно, будто внутри него что-то переставили с места.

— Теперь рассказывай, — произнес он. — Не кусками. Все, как есть.

Дарина обхватила ладонями кружку, хотя чай давно остыл.

— До Назара у меня был Марко. Мы встречались полтора года. Назар — его сводный брат. У Семена Гриценко сначала была другая семья. Жена умерла, остался сын, Марко. Потом он женился на Оксане, и родился Назар. Между братьями пять лет разницы.

Тарас слушал, не перебивая.

— Оксана никогда не принимала Марко, — продолжила Дарина. — Он для нее был чужим, лишним, но при этом старшим сыном. А старший сын в такой семье — это всегда наследник, как бы ни говорили вслух. Она хотела, чтобы все досталось Назару. Марко это понимал. В восемнадцать ушел из дома, жил отдельно, работал на отцовской пилораме, с Оксаной почти не пересекался.

Она замолчала, словно собиралась с силами, потом сказала глуше:

— Я забеременела от Марко. Сразу не сказала. Думала, как сказать, чего мы оба хотим. Мне казалось, еще есть несколько дней, чтобы собраться с духом и не разрушить все одним неловким разговором. А он в это время начал пропадать, уезжать, что-то скрывать. Потом пришел и сказал, что у него нашли опухоль. Что надо ехать в большой медицинский центр лечиться. И что он не хочет привязывать меня к больному человеку. Мы поссорились так, что страшно вспоминать. Говорили не то, что думали, а то, что больнее ударит. Он уехал, сменил номер. Потом я узнала, что он жив, лечится, но никого видеть не хочет.

— А Назар?

— Назар стал заходить. Сначала из-за брата. Спрашивал, как я, не нужно ли что. Мы много говорили о Марко. Я думала, это просто горе, что я цепляюсь за того, кто оказался рядом. Но потом… оно не прошло. Через четыре месяца Назар сделал предложение.

— Он знал про ребенка?

— Знал. Я сказала ему, что ребенок от Марко. Он ответил: «Для меня это ничего не меняет. Будет наш. Я буду растить его как своего». И еще сказал, что Семен узнает только то, что ему положено знать.

Дарина подняла глаза.

— Назар хороший, Тарас Гнатович. По-настоящему. Я знаю, как это звучит после всего, но он хороший.

Тарас долго молчал. Потом спросил:

— Оксана знала?

— Теперь я уверена. Не знаю, как. Может, Назар проговорился. Может, она через врачей что-то выяснила, у нее знакомые везде. Но она знала и про Марко, и про ребенка.

— Ее девичья фамилия?

Дарина удивленно посмотрела на него.

— Дорошенко. Назар как-то говорил. Семен привез ее из большого города, когда умерла его первая жена. Почти двадцать пять лет назад.

Тарас замер у окна. Стоял спиной к Дарине, глядя на темный лес так долго, что она не выдержала:

— Вы ее знаете?

— Знал, — ответил он глухо. — Давно.

Больше он не произнес ни слова, но Дарина поняла: имя Оксаны Дорошенко открыло в нем не просто память. Оно вскрыло старую рану, которую он считал заросшей…