Он считал меня беспомощной и бедной, пока моё исчезновение не заставило его паниковать

Дверь спальни открылась почти беззвучно. Марьяна резко подняла голову, но вместо Романа увидела двух людей в тёмной медицинской форме. На них не было броских белых халатов, которые могли бы привлечь внимание соседей или камер охраны. Они двигались быстро, спокойно, с той уверенностью, которая появляется только у людей, привыкших работать в кризисных ситуациях. Следом вошла Галина Остапенко — женщина чуть старше пятидесяти, в строгом костюме, с собранными волосами и лицом, на котором деловая выдержка сейчас едва удерживала тревогу.

— Госпожа Марьяна, — сказала она тихо, подойдя ближе.

— Я готова, — ответила Марьяна. Голос был слабым, но в нём уже слышался приказ.

Галина коротко кивнула бригаде.

— Осторожно. Портативные носилки.

Медики разложили лёгкую складную конструкцию рядом с кроватью и помогли Марьяне лечь. Один из них проверил температуру, другой уже готовил инъекцию.

— Мы введём препарат, чтобы снизить жар на время дороги, — спокойно объяснил врач. — Потом в клинике займёмся причиной.

Марьяна кивнула. Укол был почти неощутимым. Через несколько минут в кровь словно просочилась прохлада, головокружение стало менее жестоким, но слабость никуда не исчезла. Когда её подняли, она в последний раз посмотрела на потолок спальни. Эту комнату она обустраивала сама. Выбирала ткани, светильники, оттенок стен. Здесь она когда-то засыпала рядом с человеком, которому верила. Здесь же он превратился в чужого, злого и мелочного мужчину.

Её вынесли через гостиную. Свет был приглушён, зеркальные поверхности мебели отражали движение тёмных фигур. На стене висела свадебная фотография: Марьяна и Роман улыбались, прижавшись друг к другу, молодые, доверчивые, ещё не знавшие, как далеко может зайти человеческая гордыня. На снимке Роман смотрел на неё с любовью. Теперь эта фотография казалась насмешкой.

Марьяна не попросила снять фотографию. Не потому, что хотела сохранить её, а потому, что понимала: этот дом больше не нуждается в её поспешных жестах. Пусть всё останется таким, каким Роман хотел владеть. Пусть он войдёт утром и увидит не разбитую женщину, а пустоту, где она была. Иногда тишина говорит громче скандала.

— Ничего не брать, — прошептала Марьяна.

— Нам отсюда ничего не нужно, — ответила Галина так твёрдо, будто закрывала не дверь, а целую эпоху.

На дворе не было обычной скорой помощи. У ворот стоял чёрный медицинский фургон представительского класса, внешне похожий на закрытую машину охраны. Внутри он был оснащён как реанимационная палата: мониторы, кислород, капельницы, аккуратно закреплённые приборы. Марьяну перенесли туда, подключили датчики, поставили капельницу. Врач нахмурился, увидев показатели.

— Температура опасная. Инфекция серьёзная, но состояние контролируемое. Нужно быстро доставить её в клинику.

Галина села рядом и взяла Марьяну за руку не как подчинённая, а как человек, который слишком давно видел, сколько боли та скрывала под спокойствием.

— Всё готово. Палата высшей категории, отдельный вход, специалисты ждут.

Марьяна закрыла глаза. Машина мягко тронулась, выезжая со двора. В тот же час, высоко в панорамных апартаментах делового квартала, Роман наливал шампанское Веронике Савчук. Молодая, ухоженная, красивая, она сидела на диване в шёлковом халате и смотрела на него так, как он любил: восхищённо, жадно, уверенно.

— Значит, завтра мы станем хозяевами того дома? — спросила она, проводя пальцем по краю бокала.

— Конечно, — самодовольно ответил Роман. — Я выгнал её. Она даже спорить не посмеет. Ей некуда идти, у неё ничего нет. Завтра поменяю замки, а послезавтра начнём переделывать спальню.

Вероника засмеялась.

— Наконец-то у меня будет настоящий дом, а не просто вид из окна.

Роман поднял бокал.

— За нашу новую жизнь.

Его старый телефон лежал экраном вниз, отключённый от звука. Он не хотел слышать слабый голос женщины, которую только что выбросил из своей жизни. В медицинском фургоне Марьяна уже получала помощь, а Роман праздновал победу, не понимая, что пьёт за собственное поражение…