Он сказал лишнее прямо на нашей годовщине, а через минуту уже жалел о своих словах

— Всё складывается лучше, чем можно было ожидать, — произнёс он, отрываясь от неё лишь на мгновение. — Скоро нам не придётся прятаться. Надо только подождать.

— А если она всё-таки выживет? — спросила Ганна Степановна.

— Не выживет. Вероятность почти нулевая. Всё идёт так, как должно было пойти. Ты же знаешь, я редко ошибаюсь в расчётах.

Запись продолжалась. Они говорили о том, как давно обманывали меня, как их роман начался ещё до нашей свадьбы, как удобно было притворяться перед всеми. Обсуждали компанию отца, мою долю, будущее, которое уже мысленно поделили между собой. Время от времени на экране появлялись другие фрагменты: их встречи в больнице, разговоры возле моей койки, уверенные улыбки людей, которые считали себя недосягаемыми.

Я видела, как отец сжимает кулаки. Видела, как мама прижимает ладонь ко рту, будто сдерживает крик. Видела, как гости переводят взгляды с экрана на Назара и обратно.

Я нажала кнопку. Видео остановилось на кадре, где Назар и Ганна Степановна стояли в объятиях у моей кровати, а позади мерцал монитор с показателями моей жизни.

Первой вскрикнула мама.

— Господи… Назар, как ты мог?

Она рванулась к нему, но отец удержал её за плечи. Ганна Степановна вскочила и попыталась пройти к выходу, однако охрана, о которой заранее позаботился отец, спокойно перегородила ей дорогу.

В зале поднялся гул. Кто-то встал, кто-то начал шептаться, кто-то достал телефон. Люди смотрели на экран, на меня, на Назара, и в этом общем шуме уже невозможно было спрятать правду.

— Это не так, как выглядит, — выдавил Назар, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность. — Олеся, ты всё поняла неправильно.

— Неправильно? — я подошла ближе. Каждый шаг отдавался в груди ровным, глухим ударом. — То есть вы не обсуждали мою долю, пока я лежала без сознания? Не строили планы на моё место в жизни? Не целовались у моей кровати, считая, что я уже не вернусь?