Он сказал лишнее прямо на нашей годовщине, а через минуту уже жалел о своих словах

Вот он. Момент, ради которого мы с отцом собирали этот вечер по деталям.

Странно, но боли почти не было. Было холодное, ясное облегчение. Я едва заметно повернула голову к ведущему и кивнула.

Свет в зале погас. На большом экране, который все считали частью праздничной программы, появилось зернистое изображение больничной палаты. Чёрно-белая запись. Тусклый свет, медицинские приборы, моя неподвижная фигура на кровати, трубки, провода, датчики. В углу стояла дата — три месяца назад.

Я помнила, как отец впервые включил мне эту запись. Это случилось вскоре после моего возвращения домой. Он долго ходил вокруг да около, всё не решался, а потом сел рядом, положил пульт на стол и сказал:

— Прости меня, доченька. Я поставил наблюдение, потому что должен был знать, как за тобой ухаживают. Я не думал увидеть такое.

Тогда у него дрожали руки. Сейчас дрожали уже руки у Назара.

На экране дверь палаты приоткрылась. Внутрь вошли двое. Даже в тусклом изображении их невозможно было не узнать: Назар и Ганна Степановна.

— Тише, — прошептала она на записи. — Вдруг она придёт в себя.

— Не придёт, — ответил он почти лениво. — Врачи сами сказали, что шансов почти нет.

В зале никто не двигался. Даже те, кто несколько минут назад улыбался и переговаривался, теперь сидели с раскрытыми от ужаса глазами.

На экране Назар притянул Ганну Степановну к себе и поцеловал. Жадно, без стыда, рядом с моей больничной койкой, где я лежала между жизнью и смертью…