Она бежала от прошлого, но в лесу столкнулась с тайной, которая оказалась связана с её собственной жизнью

Они вышли на рассвете. Небо ещё не успело посветлеть, между стволами висела синяя предутренняя стужа, и снег под ногами скрипел так громко, будто нарочно выдавал каждый шаг. Мирон шёл сам, опираясь на палку, которую Левко выстругал из молодой берёзы. Но через каждые полчаса останавливался, хватался за грудь и дышал с таким усилием, словно воздух стал слишком тяжёлым.

Оксана шла рядом. В кармане у неё была фляга с тёплой водой, в голове — счёт его дыхания, пульса, цвета губ, всех мелочей, по которым фельдшер понимает больше, чем больной готов признать. Мирон держался на воле, упрямстве и страхе за дочь. Этого было мало, но пока хватало.

К полудню они вышли к узкой просеке. По ней, по словам Левко, раз в неделю проходил лесовоз, а дальше начиналась дорога к посёлку с автостанцией. Старик остановился у края деревьев.

— Я дальше не пойду, — сказал он. — Брод в трёх часах хода прямо по просеке. Не сворачивайте. За бродом будет посёлок. На автостанции чайная. Там Марта Никифоровна. Скажете: от Левко. Она даст билеты и не станет спрашивать лишнего.

Он протянул Оксане свёрток. Внутри оказалась старая тёмная куртка с капюшоном.

— Сними телогрейку. В ней тебя любой пост узнает раньше, чем ты рот откроешь.

Оксана расстегнула лагерную телогрейку. Ткань была пропитана дымом, потом, чужими бараками и всеми годами, которые она носила на себе. Когда она стянула её с плеч, ей на миг показалось, что она сбрасывает не одежду, а омертвевшую кожу.

— Спасибо вам, Левко Миронович.

Старик отвёл глаза.

— Не благодари. Я должен был говорить вместо тебя двадцать семь лет назад. Считай, возвращаю долг. Поздно, криво, но как умею.

Он повернулся и пошёл обратно в лес. Высокая сухая фигура быстро растворилась между стволами. Оксана успела заметить, как у него дрогнули плечи, будто старик плакал, но не позволял себе оглянуться.

Она не знала, что в тот же час к посту охраны рудника, всего в нескольких километрах выше по просеке, подъезжал тёмный внедорожник. Внутри сидели двое мужчин в штатском, посланные Назаром Гордейчуком. Один держал свежую фотографию женщины из личного дела исправительного учреждения. Под снимком крупно было набрано: «Опасна. Возможно вооружена. Удерживает заложника».

Чайная Марты Никифоровны пахла кипячёным молоком, берёзовыми поленьями и мокрыми валенками. За окном серел вечер, на автостанции хлопали двери редких автобусов. Марта, полная женщина с золотым зубом и взглядом, который давно перестал удивляться людям, выслушала Оксану молча. Потом налила им по кружке крепкого чая и исчезла в подсобке.

Вернулась она через десять минут с двумя билетами.

— Левко передал. Сядете не вместе. Старика — назад, укройте пледом, скажете, дед захворал, везёте в город к родне. Ты садись в середину и не смотри по сторонам. Лишний взгляд сейчас дороже паспорта…