Она бежала от прошлого, но в лесу столкнулась с тайной, которая оказалась связана с её собственной жизнью

На третий день, когда у них осталась последняя горсть клюквы, дверь зимовья распахнулась без стука. В проёме стоял высокий сухой старик с двустволкой на плече. Серый свет утра лёг ему на лицо, изрезанное морщинами так глубоко, будто сам лес писал на нём свою историю.

Оксана мгновенно заслонила Мирона собой, лихорадочно оглядываясь в поисках хоть чего-то тяжёлого.

— Не мечись, — сказал старик. Голос у него был негромкий, спокойный, привыкший перекрикивать не людей, а ветер. — Хотел бы сдать — пришёл бы не один.

— Кто вы?

— Левко Миронович. Можно просто Левко.

Он снял с плеча мешок. Внутри звякнул термос, рядом лежал узелок сухарей.

— Дым ваш третий день вижу. В этих местах дым замечают только те, кто умеет смотреть. Решил проверить. Мало ли, опять кто из зоны дорогу ищет.

Он перевёл взгляд на Оксану.

— Дорошенко. Отца твоего Петром звали?

Оксана застыла.

— Откуда вам это известно?

— Глаза есть. Память пока тоже. Я с Петром двадцать семь лет назад на руднике работал. Лес валили, крепи таскали, пока его завалом не придавило. Тебя маленькую на руках держал, когда мать в посёлок везла.

Он сел на чурбак у двери, ружьё с плеча снял, но не направил.

— Теперь, значит, ты беглая, а рядом с тобой Середа, которого пять лет как отпели. Мир тесный, девка. Особенно когда одни и те же люди десятилетиями одну грязь под половик заметают.

Мирон дёрнулся, но старик только махнул рукой.

— Не бойся. Я давно не их человек. Просто живу там, где зверь честнее людей.

Он долго смотрел на них, потом произнёс то, от чего у Оксаны внутри что-то надломилось — не болью, а первым за семь лет слабым намёком на надежду.

— В большом городе есть журналистка. Надежда Волошина. Сестра Кирилла, которого ты, Оксана, по бумагам убила. Она семь лет роет под Гордейчуков, только никак не могла найти то, что суду на стол кладут, а не в газетную колонку. У вас двоих, похоже, есть то, чего у неё не было.

— Что именно? — спросила Оксана.

— Живые свидетели, — ответил Левко. — И, судя по тому, что у тебя из-под ворота блеснуло, ещё кое-что.

Оксана невольно коснулась медальона.

— Вы знаете Волошину?

Старик кивнул на старый приёмник, висевший у двери на гвозде.

— Слышал её по местному радио. Три года назад искала тех, кто помнит рудник до новых хозяев. Я не откликнулся. Струсил, если хочешь правду. Но имя запомнил.

Мирон протянул дрожащую руку. Оксана помедлила, затем вытащила медальон из-под одежды. Серебряный овал был тёмный, царапанный, маленький, как ноготь большого пальца. Она открыла крышку, показала фотографию девочки в шапке, потом перевернула корпус. На обратной стороне почти исчезли цифры: 10 марта 1999 года.

Мирон поднёс медальон к огню. Лицо его вдруг стало таким сосредоточенным, будто он увидел не украшение, а мину с незнакомым механизмом.

— Эту дату я уже видел, — сказал он тихо. — Только не в семейных вещах твоего отца…